Фильм Фото Документы и карты Д. Фурманов. "Чапаев" Статьи Видео Анекдоты Чапаев в культуре Книги Ссылки
Биография.
Евгения Чапаева. "Мой неизвестный Чапаев"
Владимир Дайнес. Чапаев.
загрузка...
Статьи

Наши друзья

Крылья России

Искатели - все серии

Броня России

под ред. Д. П. Ненарокова   Реввоенсовет Республики
Архипенко В. К. Раскольников Федор Федорович

Раскольников Федор Федорович
Раскольников Федор Федорович

Сведений в энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» (1987) нет

Когда в начале сентября 1918 года создавался Реввоенсовет Республики, в его составе самым молодым оказался 26-летний морской офицер Федор Раскольников — в недавнем прошлом мичман российского военного флота. Чин этот по нынешним меркам примерно соотносим со званием младшего лейтенанта. Опыт корабельной службы был у него явно маловат, боевой «стаж» на фронте исчислялся всего лишь полутора месяцами. И все же сочли необходимым включить его в состав коллегиального органа высшей военной власти.

Назначение это ни в коей мере не было случайным. Надо учитывать, что Реввоенсовет был не просто военным, но и политическим органом управления армией и флотом. А уж если говорить о политическом опыте, об умении горячим, ярким словом повлиять на людей, повести их за собой, четко организовать дело — то всего этого Раскольникову было не занимать. Этот молодой человек еще в дни подготовки Октябрьской революции показал себя зрелым общественным деятелем, завоевавшим огромный авторитет в рабочей, солдатской, матросской среде, что позднее позволило Ленину на IV конференции профсоюзов и фабзавкомов Москвы сказать, что Раскольникова «прекрасно знают московские и питерские рабочие по его агитации, по его партийной работе».

Но для того чтобы лучше уяснить себе, какие именно качества позволили Федору Раскольникову в бурные месяцы семнадцатого года вырасти в крупную политическую фигуру революции, стоит остановиться на трудной поре его детства, когда начал формироваться и крепнуть волевой, собранный, мужественный характер, привлекавший к нему впоследствии многих людей.

Подлинная фамилия Раскольникова Ильин. Он получил ее от матери — Антонины Васильевны Ильиной, женщины незаурядной, с нелегкой, противоречивой судьбой. Дочь генерал-майора, она связала свою жизнь в гражданском браке с протодиаконом Сергиевского всей артиллерии собора Федором Александровичем Петровым, который как священнослужитель не имел права венчаться вторично. Оба ребенка в семье — Федор и его младший брат Александр — официально считались внебрачными детьми, что создавало для них немало сложностей. Отца они лишились рано, и матери одной пришлось добывать средства для пропитания и прилагать неимоверные усилия, чтобы сыновья смогли учиться.

Восьмилетнего Федора удалось устроить в приют принца Ольденбургского, где обучение шло по программе реального училища. Впоследствии в воспоминаниях он назвал это своеобразное учреждение кошмарным из-за царивших в нем нравов — здесь учеников ставили перед классом на колени, а училищный поп драл их за уши. В этих стенах в нем впервые проснулся дух протеста и неповиновения, и здесь он сделал первые шаги на пути реального сопротивления существующим порядкам — дважды участвовал в ученических забастовках, за что едва не вылетел из училища.
«Политические переживания во время революции 1905 года,— писал он,— и острое сознание социальной несправедливости стихийно влекли меня к социализму. Эти настроения тем более находили во мне горячий сочувственный отклик, что материальные условия жизни нашей семьи были довольно тяжелыми».
И еще один примечательный момент. Хотя его родители были глубоко религиозными людьми, Федор под влиянием прочитанных книг, к которым он пристрастился в училище, самостоятельно пришел к атеизму.

Первым переломным этапом в жизни Федора Ильина — впоследствии крутых переломов в судьбе ему пришлось изведать немало — стало поступление на экономическое отделение Петербургского политехнического института, куда он был зачислен в 1909 году. И дело не в том, что он избрал для себя инженерную специальность, а в том, что здесь он вступил на тернистый путь революционной борьбы: связался с подпольной студенческой большевистской группой и начал выполнять ее поручения — обеспечивал явки, места для собраний, распространял листовки, вел агитацию среди однокашников. Одновременно изучением дисциплин официального курса постигал марксистскую литературу — читал книги Плеханова, штудировал «Капитал» К. Маркса. Вступил в ряды Российской социал-демократической партии и с тех пор оставался верен ее идеалам, принципам, нравственным критериям до последнего своего вздоха.

С той же поры он стал сотрудничать в легальной большевистской газете «Звезда», которая издавалась в Санкт-Петербурге. Впервые появившись в редакции, студент Политехнического института выразил свои стремления несколько высокопарно, заявив, что он полностью солидарен с направлением газеты и отдает себя в распоряжение редакционной коллегии. Дежурный редактор Константин Степанович Еремеев отнесся к желанию студента с пониманием и предложил начать с нескольких строк в разделе хроники. Начинающий журналист был немного обескуражен, но, познакомившись поближе с Еремеевым (в редакции его все дружно называли дядей Костей), нашел в его лице прекрасного учителя. Но и ученик оказался на редкость способным — начав с хроникерской трех-четырехстрочной информации, он постепенно перешел к заметкам и статьям. Подписывал он их псевдонимом Раскольников.

Есть версия, что псевдоним этот возник будто бы из клички, которой наделили его однокашники к моменту окончания училища при приюте принца Ольденбургского за длинные волосы и широкополую шляпу, что, по их мнению, придавало ему сходство с известным героем романа Достоевского. Так это или иначе, но с периода «Звезды», а затем и «Правды» псевдоним стал вытеснять подлинную фамилию.

«Правда», ставшая газетой ежедневной, потребовала от сотрудников редакции более высоких нагрузок, и одним из первых почувствовал это Раскольников ему предложили стать ее секретарем. Появились новые обязанности — надо было принимать посетителей, отвечать на многочисленные письма и конечно же самому писать статьи. Но секретарем довелось пробыть недолго - ровно через месяц после выхода первого номера газеты его арестовали. Дело пошло по наезженной колее судопроизводства и окончилось приговором о ссылке на три года. Но в феврале 1913 года Раскольникова, ввиду трехсотлетия дома Романовых, амнистировали, и он вновь вернулся в редакцию.

Все больше втягиваясь в редакционную работу, он уже не мыслил свое существование вне газеты, хотя институт был закончен и представлялась возможность идти по инженерной стезе. Для дальнейшего обогащения знаниями записался было в состав слушателей Археологического института, но на деле все больше отдавал себя газетной работе. Нет сомнения в том, что в этот период на него оказали огромное влияние работавшие в «Правде» К. С. Еремеев (Раскольников называл его «крестным отцом» в партийно-литературной деятельности), прекрасный публицист М. С. Ольминский, М. И. Ульянова, М. А. Савельев, И. И. Скворцов-Степанов и другие партийные литераторы.
«Мое участие в газете,— вспоминал Раскольников,— усилилось весной 1914 года, со времени приезда из-за границы Л. Б. Каменева. К этому времени стали появляться мои большие статьи, написанные по заказу редакции и обычно пускавшиеся фельетонами в подвальном этаже газеты».


Теперь Раскольников в «Правде» бывает почти ежедневно, несколько реже посещает журнал «Просвещение», где также печатаются его статьи. Казалось бы, жизненная линия вполне четко определилась и теперь, пройдя столь основательную партийную и политическую школу, можно будет полностью отдать себя литературной работе. И наверное, так оно и было бы, если бы не война... Она вновь круто переломила судьбу Раскольникова.

Россия выполняла программу воссоздания сильного флота, намеченную еще в канун войны, уже в ходе военных действий. Для вступающих в строй кораблей нужны были офицерские кадры в таком количестве, которое никак не мог обеспечить привилегированный Морской корпус, куда по традиции принимались лишь представители дворянского сословия. Спешным образом были созданы Отдельные гардемаринские классы. В них зачислялись подлежащие призыву выпускники гимназий, реальных училищ, а также студенты. Раскольников имел высшее политехническое образование, но, поскольку он продолжал курс обучения в Археологическом институте, его причислили к студентам и определили в Отдельные гардемаринские классы. Учившиеся в них в отличие от Морского корпуса носили не белые, а черные погоны, за что их в морской офицерской среде называли «черными гардемаринами», не без намека на «черную кость». Однако курс обучения в классах был хотя и сокращенным по времени, но куда более глубоким, а главное, здесь отводилось больше времени учебным плаваниям, и не в тесных рамках Финского залива, а на Тихом океане. Раскольников дважды был в таких плаваниях — на крейсере «Орел» он прошел тысячи миль от Камчатки до берегов Индии, побывал в Японии и Корее

Годы обучения сделали из него военного человека, и это на длительный период определило жизненный путь Раскольникова. Но и в Отдельных гардемаринских классах он сохранил связь с революционным подпольем — в зимние месяцы, когда шли занятия в учебных аудиториях, во время увольнений и отпусков встречался с партийными работниками, выполнял задания Петербургского комитета РСДРП. К этому времени относится начало его дружбы с членом комитета недавним студентом Семеном Рошалем — человеком горячим, импульсивным, глубоко преданным делу революции. Рядом с ним Раскольников казался особенно сдержанным, спокойным, рассудительным. Впрочем, разница в характерах нисколько не мешала их дружеским отношениям, тем более что в идеалах и принципах они ни в чем не расходились. В конце декабря 1916 года охранка арестовала Рошаля вместе с несколькими другими руководителями большевистской организации, но «черный гардемарин» в этот раз не попал в поле зрения жандармов.

Выпускные экзамены в гардемаринских классах совпали по времени с победой Февральской революции. Среди выпускников — полный разброд: занятия больше не проводятся, приказов от начальника никаких не поступает, об увольнениях даже спрашивать не надо. Раскольников не задумывается о том, что ему делать. «С радостным чувством покидал я затхлые казармы, чтобы присоединиться к восставшему народу»,— писал он позже в книге воспоминаний. Не без труда гардемарин разыскал вышедший из подполья Петербургский комитет своей партии, первые заседания которого проходили тогда в помещении Биржи труда на Кронверкском проспекте. И сразу включился в работу. Участвовал в заседаниях, устанавливал по заданию ПК связи с воинскими частями.

Уже первые встречи с солдатами показали ему, что там, в казармах, готовы слушать оратора любой партии, лишь бы он говорил о революции и свободе. И уже тогда понял, что для политического пробуждения многотысячного гарнизона потребуется длительная и нелегкая работа, а для проведения ее необходимо создать специальную военную большевистскую организацию. Позднее, когда она была создана, сначала как орган ПК, а затем и ЦК РСДРП(б), в ее деятельности активно участвовали и сам Раскольников, и его младший брат Александр Ильин-Женевский, ставший к тому времени прапорщиком.

Когда с 5 марта 1917 года начала выходить возрожденная «Правда», Раскольников поспешил в редакцию, где встретил его старый наставник К. С. Еремеев, тут же рассказавший, какие материалы нужны сейчас. Снова на страницах газеты стали появляться одна за другой статьи Раскольникова. Он уже подумывал о том, чтобы переключиться целиком на работу в Центральном партийном органе. Но вскоре получил партийное поручение: ехать в Кронштадт и возглавить там большевистскую газету «Голос правды».

Дело для него было знакомым, и он с удовольствием отдался ему, в короткий срок создав чрезвычайно популярное издание, пользовавшееся неизменным спросом не только в Кронштадте, но и Петрограде, Гельсингфорсе, Выборге, Ревеле и других городах. Многие материалы в газете написаны его рукой — и передовые, и фельетоны, и исторические статьи, и заметки из местной жизни. Матросы и солдаты с удовольствием читали их, пересказывали, рекомендовали другим. Казалось, судьба и в новых обстоятельствах предопределила ему быть профессионалом-газетчиком. Но случилось так, что как раз в Кронштадте появилось и быстро развилось то качество натуры, о котором, возможно, он и сам раньше не подозревал,— оказалось, что Раскольников умеет находить и налаживать самые тесные контакты с массами на митингах и собраниях, проходивших в ту пору чуть ли не ежедневно, умеет убедить солдат и матросов в правоте своих слов и повести их за собой. Словом, у него проявилось незаурядное ораторское дарование, а это имело в тех условиях огромное значение: кто только не пытался завладеть вниманием кронштадтцев, увлечь их своими лозунгами и призывами. Лучшие ораторы от различных партий приезжали сюда, пытаясь обратить кронштадтцев в свою «веру». Не получалось. Не помогали ни увещевания, ни угрозы. Кронштадт, вырвавшийся в дни Февральской революции из оков палочной дисциплины, унизительной муштры и изощренной системы наказаний, переживал период «митинговой демократии», и часто стихия выплескивалась через край, не считаясь с доводами разума. В этих условиях особенно нужны были люди, чье слово воспринималось с доверием.

Любимцем кронштадтских матросов, солдат и рабочих был Семен Рошаль. Темпераментный, порывистый, в чем-то даже экзальтированный, он легко улавливал эмоции митинговой толпы, и ему не раз удавалось повернуть ее настроение. Но и Раскольникова — оратора совсем иного склада, склонного к рассудительности,— любили слушать, ценя простоту, доходчивость, правдивость его слов. Они, как бы дополняя друг друга, действовали сообща, и с каждым днем крепло их товарищество, возникшее еще в предреволюционную пору.

Раскольников был не только редактором газеты и агитатором — его ввели в состав Кронштадтского комитета большевиков, а в Совете избрали товарищем (заместителем) председателя. В Кронштадте сложилась сильная группа партийных работников, присланных сюда из Петрограда. Это были люди, прошедшие тюрьмы, ссылку, каторгу, суровую школу нелегальной работы, подлинные организаторы рабочих масс. У них Раскольников многому научился. Но далеко не всегда им ни всем сообща, ни порознь удавалось сдержать стихийные революционные порывы.

16 мая случилось непредвиденное — Кронштадтский Совет по предложению фракции беспартийных вынес резолюцию о том, что должность назначенного Временным правительством комиссара упраздняется и Совет берег в свои руки всю полноту власти. Большевистская фракция (правда, в отсутствие Раскольникова и Рошаля) тоже голосовала за это предложение, вызвавшее бурное ликование кронштадтцев. Но совсем иную реакцию это постановление вызвало в правительственных кругах, у руководителей соглашательских партий. Буквально на следующий день на страницах буржуазных и эсеро-меньшевистских газет появились сенсационные сообщения об «отделении Кронштадта от России», о «воцарившейся там анархии».

Ленин был чрезвычайно встревожен сложившейся ситуацией. И объяснять ему, как могла появиться подобная резолюция, пришлось руководителю большевистской фракции Кронштадтского Совета Федору Раскольникову. С Владимиром Ильичем он познакомился еще в день его приезда в Петроград, не раз слышал его выступления, но разговаривать с глазу на глаз не доводилось. Теперь при встрече постарался как можно более четко обрисовать положение, сложившееся в Кронштадте, рассказал, что и до принятия резолюции комиссар Временного правительства Пепеляев практически не играл никакой роли, а всей полнотой власти обладал местный Совет. Но Раскольников вынужден был согласиться с замечанием Ленина о том, что декларирование Советской власти в одном Кронштадте, сепаратно от всей остальной России,— утопия, явный абсурд, что большевистская фракция просто обязана была не допустить принятия подобного постановления. Временное правительство, воспользовавшись ситуацией, постарается поставить кронштадтцев на колени. А этого допускать нельзя. В заключение разговора Ленин обязал Раскольникова каждый день звонить ему по телефону из Кронштадта и докладывать важнейшие факты кронштадтской политической жизни.

Ленинский наказ был выполнен — несмотря на бешеную травлю со стороны буржуазных газет, на угрозы Временного правительства и руководства Петросовета, кронштадтцы выстояли. Руководители всех фракций местного Совета дружно объясняли всем, кто их спрашивал и допрашивал, что они вовсе не ставят себе целью отделение от России. Что же касается резолюции, то отменять ее не будут.

Вскоре после этого инцидента Раскольников, с согласия Ленина, возглавил делегацию кронштадтцев, которая побывала в Выборге, Гельсингфорсе, Або и Ревеле. Выступая на городских площадях, на заседаниях Советов, на кораблях и в казармах, рассказывал правду о Кронштадте, призывая к защите революционных завоеваний. Эта поездка сыграла немалую роль в большевизации Балтфлота и ближайших к Петрограду гарнизонов.

Надвигались новые события, и 3 июля Раскольникову пришлось держать один из самых серьезнейших экзаменов в своей жизни. Тот день с утра не предвещал ничего необычного. Но после полудня в Кронштадт приехали представители 1-го пулеметного полка и, собрав на Якорной площади митинг, сообщили ошеломительную весть: их полк при поддержке других частей гарнизона вышел с оружием на питерские улицы и там уже льется кровь. А кронштадтцы в это время отсиживаются у себя на острове... От таких речей Якорная площадь в буквальном смысле слова вскипела. Криками одобрения встретили прозвучавшее с трибуны предложение: разбирать оружие и двигаться на пароходах в Питер.

Раскольников, успевший позвонить в ПК РСДРП(б), узнал, что пулеметчики выступили самостийно, несмотря на возражение Военной организации большевиков. Ему и его товарищам по партии, знавшим обстановку в стране, было ясно, что момент для восстания еще не настал, что ни армия, ни провинция не поддержат сейчас прозвучавших на петроградских улицах призывов к свержению Временного правительства и немедленному установлению власти Советов. В этих условиях стихийное, неорганизованное выступление неизбежно потопят в крови, и сама судьба революции будет поставлена на карту. Но наэлектризованная Якорная площадь не желала слушать никаких доводов. Даже любимого своего оратора Семена Рошаля матросы и солдаты согнали с трибуны криками: «Долой!» Впервые со времени Февральской революции кронштадтцы не захотели слушать большевиков, волна эмоций напрочь отметала доводы разума.

Спас положение Федор Раскольников, которому все же удалось переломить настроение толпы. Он не стал, как предыдущий оратор, возражать против отправки кронштадтцев в Питер, а перевел разговор в другую плоскость: как лучше эту отправку осуществить. До того как принимать столь ответственное решение, говорил он, надо связаться по прямому проводу со столицей и получить подробные исчерпывающие сведения о том, что там происходит. И если выяснится, что участие кронштадтцев в питерских событиях необходимо, то следует внести в это дело строжайшую организованность, подготовить плавучие средства, произвести учет и распределение оружия.

Предложения митинг принял, и многотысячная толпа разошлась по казармам и кораблям до утра. А ночью Раскольников снова связался по телефону с ЦК, сообщил, что выступление удалось лишь оттянуть, но назавтра его уже предотвратить не удастся. В Центральном Комитете знали, что на фабриках и заводах, в казармах Петрограда царит единое настроение: завтра выходить на улицы. В ту ночь было принято постановление о том, чтобы принять участие в выступлении, но превратить его в мирную, организованную вооруженную демонстрацию.

Об июльской демонстрации разговор особый. А что касается Раскольникова, то именно ему 4 июля было доверено идти во главе многотысячной колонны кронштадтцев. Девять дней спустя Временное правительство бросило его в тюрьму, предъявив обвинение в организации вооруженного восстания. Но следует отметить, что этот арест еще выше поднял его популярность среди рабочих, солдат и матросов.

Кронштадтский период в его жизни сыграл особую роль — здесь он стал признанным трибуном, вырос в крупного политического организатора, которому верили массы, за которым шли. И это сыграло огромную роль в последующей его судьбе.

На свободу он вышел 13 октября, а всего за три дня до этого Центральный Комитет партии большевиков принял решение о вооруженном восстании. Последующие дни были насыщены до предела. Раскольникова избрали председателем бюро Советов Северной области, он активно включился в работу «военки», вошел в состав Военно-революционного комитета при Петроградском Совете, выехал по заданию ЦК в Новгород и Лугу. Случилось, однако, так, что ни в вооруженном восстании, к которому он готовил людей и готовился сам, ни в штурме Зимнего, ни в исторических заседаниях II Всероссийского съезда Советов участвовать ему не довелось — еще 20 октября сильнейшая простуда с высокой температурой уложила его в постель и о свержении Временного правительства он узнал дома, от навестившего его товарища. Несмотря на то, что его шатало от слабости, он приехал в Смольный для получения нового задания.

На революцию надвигалась первая серьезная угроза — наступление на Петроград войск Керенского — Краснова. Вместе с В. Володарским Раскольников поднял егерский полк против мятежников, а вскоре и сам отправился на фронт под Царское Село. А в ночь на 28 октября Ленин, приехавший в штаб Петроградского военного округа, вызвал мичмана Раскольникова, чтобы посоветоваться с ним, какие суда Балтийского флота с их артиллерией можно использовать для обороны Петрограда. Почему по такому серьезному вопросу пришлось советоваться с мичманом? Да потому, что революция всего три дня назад свершилась, аппарат управления (в том числе и военный) еще не создан, что невозможно обратиться к адмиралам или офицерам морского ведомства, которые явно враждебно относятся к провозглашенной власти Советов. А здесь — единственный, безусловно заслуживающий доверия морской офицер-большевик. Раскольников готов к вопросам Ленина, отвечает собранно, со знанием дела. И тут же получает поручение: немедля ехать в Кронштадт и срочно сформировать сильный отряд с пулеметами и артиллерией.

Это было первое воинское формирование, которое ему довелось возглавить и повести в бой на Пулковских высотах, где были остановлены, а затем и отброшены красновские казаки. А два дня спустя, снова по предложению Ленина, ему поручено возглавить новый отряд моряков (на этот раз в основном из Гельсингфорса), направляемый на помощь рабочим и солдатам Москвы.

Конец 1917-го и начало следующего года были периодом приобщения Раскольникова к государственной деятельности. Комиссар Морского генерального штаба, член Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, заместитель народного комиссара по морским делам. Время неустоявшееся, зыбкое, полное неожиданных перемен и тревожных событий. Идет слом старого государственного аппарата, а создающийся новый пока еще действует во многом ощупью. Раскольников в этот период занят преобразованием Морского генерального штаба, который пришлось очищать от контрреволюционного офицерства, активно участвует в реорганизации всего морского ведомства, ликвидирует обветшавший Адмиралтействсовет. Разворачивается демобилизация старого флота, и одновременно идет усиленная работа по созданию флота молодой Советской Республики.

18 февраля 1918 года немецкие и австрийские войска, нарушив заключенное в Бресте перемирие, начали наступление по всему русско-германскому фронту. И почти сразу же оказался под ударом Ревель, в порту которого зимовала значительная часть Балтфлота. С помощью ледоколов боевые корабли удалось вывести сквозь льды в Гельсингфорс. Но и над главной базой флота вскоре нависла угроза — на побережье Финляндии началась высадка частей германского экспедиционного корпуса. Вместе с другими членами коллегии Народного комиссариата по морским делам Раскольников участвует в разработке операции, не имеющей прецедента: по проводу боевых кораблей через ледяные поля, протянувшиеся на сотни километров, в Кронштадт и Петроград. И она блестяще была осуществлена — удалось спасти для Советской Республики 236 боевых, вспомогательных, транспортных судов. 13 апреля, когда беспримерный Ледовый поход уже был близок к завершению, на заседании Совнаркома Раскольников доложил правительству об основных этапах осуществления этой операции. Но весною 1918 года создалась угроза захвата Черноморского флота — германо-австрийские войска приближались к его главной базе — Севастополю. По настоянию морской коллегии Высший военный совет направил шифрованную телеграмму о немедленной эвакуации кораблей в Новороссийск. На флоте начался разлад. Основная его часть все же выполнила приказ, а те корабли, что остались в Севастополе, были интернированы немцами. Наступление германских войск продолжалось и после занятия Крыма — высадившийся на Тамани десант теперь уже угрожал Новороссийску. 9 июня был получен германский ультиматум с требованием, чтобы к 19 июня флот вернулся в Севастополь для интернирования. Неподчинение ультиматуму грозило разрывом Брестского мира и наступлением немецкой армии на Советскую Россию. Ситуация казалась безысходной.

И тогда из Москвы были посланы в Новороссийск две радиограммы. В той, что была передана открытым текстом, говорилось о необходимости подчиниться ультиматуму, но во второй, зашифрованной, представителю морской коллегии И. И. Вахрамееву, незадолго до того командированному на Черноморский флот, содержалось предписание: корабли затопить. Однако ни ему, ни главному комиссару флота Н. П. Авилову-Глебову не удалось обеспечить выполнение этого приказа — они встретили сильнейшее сопротивление контрреволюционного офицерства, украинских буржуазных националистов, эсеров, анархистов, агитировавших против уничтожения кораблей. Кроме того, прибывший из Екатеринодара представитель Кубано-Черноморской республики заявил на митинге:
«Если флот утопит свои суда, то солдаты фронта поднимут на штыки матросов».


Обстановка стала предельно угрожающей — неумолимо приближался крайний срок немецкого ультиматума, со дня на день германский десант мог двинуться от Тамани. Тогда Совнарком поручил привести в исполнение приказ об уничтожении флота находившемуся в Царицыне И. В. Сталину. Но тот в телеграмме, отправленной В. И. Ленину 15 июня, ответил, что ввиду тяжелого положения в городе он «не счел целесообразным выехать в Новороссийск, послал туда вместо себя Шляпникова, снабдив его всеми документами». Фактически Сталин уклонился от выполнения трудного и уже ставшего опасным поручения Совнаркома. Вот при таких обстоятельствах и получил Раскольников ленинское распоряжение — немедленно, экстренным поездом отправиться в Новороссийск. Вручая мандат, Ленин пожелал ему успеха.

Еще в пути уполномоченный Совета Народных Комиссаров понял, какую невероятной сложности задачу ему предстоит решить. На станции Тихорецкая, близ Ростова, командующий участком фронта жестко сказал: «Если вы потопите Черноморский флот, то я не пропущу вас обратно». В Екатеринодаре он встретил А. Г. Шляпникова, который счел нужным предупредить: «Как бы вас в Новороссийске за борт не сбросили!» Уже рядом с пунктом назначения, на станции Тоннельная, встретился с уехавшими, справедливее сказать, бежавшими из Новороссийска Вахрамеевым и Авиловым-Глебовым, которые посоветовали ему возвращаться в Москву, ибо там, куда он направляется, его обязательно расстреляют. Раскольников прекрасно понял, насколько серьезны все услышанные в пути предупреждения, но поехал дальше.

18 июня 1918 года, на рассвете, Раскольников был уже в Новороссийске, где его явно никто не ждал. В порту, увидев несколько стоявших у каменной стенки миноносцев, пошел по сходням на первый из них. Это был эсминец «Керчь». Здесь-то и произошла его встреча с человеком, с которым ему суждено было пройти впоследствии сквозь многие суровые испытания гражданской войны. Командир «Керчи» Владимир Андреевич Кукель рассказал ему о том, что минувшей ночью комфлота Тихменев, ссылаясь на результаты проведенного среди команд референдума, отдал приказ о возвращении флота в Севастополь. Доводы Тихменева были весьма шаткими — при проведенном накануне опросе 450 человек высказались за потопление кораблей, 500 — за интернирование, а тысяча опрошенных, не найдя ответа, воздержалась. Под вымпелом комфлота ушли в Севастополь линкор «Воля» и семь миноносцев (один из них команда затопила по дороге). Большинство кораблей осталось в Новороссийске, но настроение людей неустойчиво. Окончательное решение во многом зависит от позиции, которую займут моряки линкора «Свободная Россия».

И Раскольников отправился на линкор. Встретили его настороженно. О своем выступлении, переломившем настроение матросов, он впоследствии рассказал скупо, изложив кратко лишь суть рассуждений, и закончил рассказ словами: «Никаких возражений не было. За потопление поднялся лес рук. Команда приняла решение единогласно. Многие матросы при этом плакали». К решению моряков «Свободной России» присоединились и на миноносцах. В тот же день остававшиеся в Новороссийске корабли были затоплены.

В книге «Правда о потоплении Черноморского флота в 1918 году», вышедшей пять лет спустя после этих драматических событий, В. А. Кукель счел необходимым отметить, что только приезд Раскольникова, его выступления позволили резко переломить настроение окончательно деморализованных к тому времени матросских масс. Другой участник этой операции — С. М. Лепетенко писал о том, что многие матросы-черноморцы считали: явись Раскольников в Новороссийск хотя бы на день раньше, флот удалось бы затопить весь полностью.

После того как корабли с поднятым на мачтах сигналом «Погибаю, но не сдаюсь» легли на дно Цемесской бухты, Раскольников организовал отправку спасенного имущества, дивизиона быстроходных катеров. Сам с отрядом матросов пробился в Царицын. Многим из них впоследствии довелось воевать под его руководством на Волге и Каме, на Каспийском море. По возвращении в Москву он сразу же получил новое задание — Центральный Комитет партии направил его на Восточный фронт членом партийно-следственной комиссии, наделенной чрезвычайными полномочиями, а 16 июля Совнарком принял решение о назначении Раскольникова членом реввоенсовета Восточного фронта, который летом 1918 года стал главным для Советской Республики. К тому времени части мятежного чехословацкого корпуса и белогвардейские отряды захватили крупнейшие города Сибири, Урала, Поволжья. Особенно тревожно было положение на Волге — враг, заняв первоначально Сызрань и Самару, неуклонно продвигался вверх по реке, овладел Симбирском, а к началу августа вышел к Казани, обошел ее, отрезав пути отступления оставшимся в городе красноармейцам и командирам. Вместе с другим членом реввоенсовета фронта, К. X. Данишевским, Раскольников с трудом пробился из окружения.

Со взятием Казани для противника открывался прямой путь на Нижний Новгород. Раскольников, прибывший в Нижний, делает все зависящее от него, чтобы наладить помощь казанскому участку фронта. К этому периоду относится направленная на его имя телеграмма Ленина, в которой председатель Совнаркома требует в первую очередь с утроенным вниманием следить за снабжением сражающихся под Казанью частей, за ускоренной посылкой резервов.

Военный моряк Раскольников, анализируя положение дел на Волге, отчетливо видит, что своим быстрым продвижением вверх по реке противник в значительной мере обязан помощи созданной белогвардейцами флотилии, которую возглавил бывший царский адмирал Старк. Наспех вооруженные речные суда красных не могли сдержать ее натиска, отходили с боями, обнажая фланги сражающихся частей Красной Армии. «Сейчас для нас самое важное,— докладывает он Ленину,— создание сильной флотилии».

Можно сказать, что Раскольников и явился ее создателем, а с 23 августа вступил в командование ею. В Сормове срочно вооружались артиллерией буксиры и пароходы, речные баржи становились плавучими батареями. И что очень важно, на многие суда ставились морские орудия, более дальнобойные и скорострельные, чем используемые во флотилии Старка полевые пушки. Значительно усилили боевую мощь красной флотилии переведенные с Балтики через Мариинскую водную систему миноносцы Балтфлота.

Уже в период организации флотилии выявились характерные черты Раскольникова как военачальника. Прежде всего, от многих других военных руководителей его отличало особое внимание к партийно-политической работе. В сущности, в его лице слились воедино и командир и комиссар. Верными его помощниками стали балтийцы П. И. Смирнов, И. Н. Колбин, черноморец С. М. Лепетенко. А надежным его заместителем стал матрос Балтийского флота Николай Григорьевич Маркин, которого Раскольников хорошо знал еще по работе в Кронштадте. Командующий флотилией хорошо понимал, что ни в ее организации, ни в боевых действиях ему не обойтись без опытных, знающих дело специалистов из числа бывших офицеров царского флота. И он сумел создать прочный костяк таких специалистов.

В конце августа флотилия приступила к активным боевым действиям, и командующий сам отправился на рекогносцировку в район Верхнего Услона. Назначение Раскольникова членом Реввоенсовета Республики совпало по времени с началом наступления войск Восточного фронта на Казань. 5 сентября корабли флотилии, обеспечивая продвижение сухопутных частей, подавили артиллерийским огнем вражеские батареи и заставили отойти белогвардейский бронепоезд. Молодой член РВСР непосредственно участвовал в этом бою, находясь на мостике миноносца «Прыткий». А вскоре начались непрерывные схватки с флотилией адмирала Старка, в которых она терпела одно поражение за другим, отступая сначала по Волге, а потом отходя вверх по Каме. Многие белогвардейские суда были потоплены или повреждены в этих боях, но и красная флотилия несла урон.

Самая большая потеря произошла 1 октября. «В тот день шедший головным вооруженный пароход «Ваня-коммунист», на котором находился Н. Г. Маркин, неподалеку от селения Пьяный Бор попал под огонь замаскированной на берегу вражеской батареи и был расстрелян прямой наводкой. Шедший вторым миноносец «Прыткий», на мостике которого стоял Раскольников, успел выйти из-под огня. Но подбитый пароход, потеряв управление, кружил на месте, на нем начался пожар. И тогда «Прыткий» вернулся — командующий флотилией, пойдя на смертельный риск, приказал взять гибнущее судно на буксир. Попытка не удалась — уже некому было подхватить брошенный трос. Вода вокруг «Прыткого» кипела от снарядов. Участвовавшая в этом бою Лариса Рейснер позднее удивлялась:
«Как белые нас тогда упустили, просто непонятно. Стреляли в упор. Только поразительная скорость миноносца и огонь его орудий вывели его из западни».


В этом бою погибло большинство моряков из команды расстрелянного белыми парохода, погиб и любимец всей флотилии Николай Маркин. Но их товарищи продолжали поход, громя вражеские суда, береговые батареи, высаживая десанты в тыл противника. В середине октября все наличные речные силы адмирала Старка вынуждены были уйти на реку Белую. По приказу Раскольникова ее устье было надежно заминировано, а флотилия двинулась вверх по Каме. 17 октября миноносцы «Прыткий», «Прочный» и «Ретивый» под командой Раскольникова, подняв на мачтах андреевские флаги вместо красных, совершили глубокий рейд во вражеский тыл и увели от деревни Гольяны «баржу смерти», на которой находились 432 человека, обреченных белыми на расстрел.

После окончания кампании командующий флотилией отвел ее суда на зимовку в Нижний Новгород и 10 ноября был отозван в Москву, где активно включился в работу Реввоенсовета Республики по руководству Красным Флотом. Здесь он встретился с Василием Михайловичем Альтфатером, с которым уже работал в первые месяцы после Октября, когда Раскольников был комиссаром Морского генерального штаба, а Альтфатер — помощником начальника. В те дни он оценил опыт и знания этого человека, познававшего основы военно-морского дела еще в баталиях русско-японской войны, прошедшего школу штабной работы. Теперь бывшему мичману и бывшему контр-адмиралу предстояло совместно разработать новую структуру управления флотом.

19 декабря 1918 года Совет Народных Комиссаров под председательством Ленина рассмотрел вопрос о реорганизации центральных управлений морского ведомства. Проект, составленный на основе докладов Альтфатера и Раскольникова, был одобрен. Коллегия Наркомата по морским делам упразднялась, а вместо нее создавался Морской отдел Реввоенсовета Республики из двух человек — командующего всеми Морскими Силами Республики Альтфатера и политического комиссара Раскольникова.

Однако управленческими делами в Москве Раскольников занимался недолго — его в срочном порядке направили на Балтийский флот для проведения операции, задуманной председателем РВСР Л. Д. Троцким, которому стало известно, что в Финском заливе в районе Ревеля появились английские военные корабли. Троцкий считал необходимым срочно нанести по ним удар. Причем он настаивал, чтобы Раскольников принял в операции непосредственное участие. Набег на Ревель готовился в спешном порядке, в конечном счете, если не считать кораблей обеспечения, в нем приняли участие лишь два эсминца — «Спартак» и «Автроил». Они вышли в Финский залив, а после полудня 27 декабря всякая радиосвязь с ними была потеряна. Оба корабля не вернулись на базу. В тот же день на заседании Реввоенсовета Республики была создана Особая комиссия для выяснения судьбы посланных кораблей. Уже тогда, что называется по горячим следам, был сделан вывод: «план был недостаточно разработан, вся операция рисуется очень рискованной».

Вскоре от перешедших фронт местных жителей стало известно, что оба эсминца взяты в плен. Но как могло такое случиться об этом приходилось только гадать. В начале февраля 1919 года в Совнарком неожиданно поступила телеграмма из Лондона от самого Раскольникова, в которой сообщалось, что он захвачен англичанами и содержится как заложник вместе с комиссаром «Автроила» Нынюком. После переговоров, проведенных Советским правительством через нейтральные страны, было достигнуто соглашение, и 27 мая на советско-финляндской границе у станции Белоостров состоялся обмен Раскольникова и Нынюка на 19 попавших в плен английских офицеров.

История неудачного рейда двух эсминцев в район Ревеля достаточно полно раскрыта в опубликованных документах и воспоминаниях очевидцев. Операция осуществлялась без должной подготовки, при крайней нехватке топлива и некомплекте команд. «Спартак», не дождавшись «Автроила», в одиночку ушел к Ревелю, где был встречен пятью легкими английскими крейсерами, каждый из которых превосходил его силой огня. Отстреливаясь, эсминец стал отходить, но напоролся на подводную каменную гряду, обломал лопасти винтов и полностью потерял ход. Окруженный английскими крейсерами, корабль сдался.

В историю военно-морского флота России была вписана далеко не лучшая ее страница. Впрочем, комиссия, расследовавшая обстоятельства провала операции, не предъявила никаких обвинений Раскольникову по поводу сдачи кораблей в плен.

Через две недели после возвращения в Советскую Республику Раскольников назначен командующим Астрахано-Каспийской флотилией в крайне тяжелое для нее время. Весною 1919 года Волга была перерезана неприятелем в нескольких местах и, по образному выражению одного из участников событий, «превратилась прямо в слоеный пирог». Неспокойно было и в самой Астрахани, где размещалась главная база флотилии. В марте белогвардейцы подняли в городе мятеж, попытавшись захватить боевые корабли, но военные моряки подавили его. В мае войска Деникина вышли к Царицыну и на дальние подступы к Астрахани. С другой стороны на город нацелилась отдельная Уральская армия, а с Каспия угрожали корабли вражеского флота. 21 мая в Тюб-Караганском заливе суда противника внезапно напали на группу кораблей флотилии, стоявших на рейде у форта Александровский, и почти всю ее уничтожили. С этого времени начались частые бомбежки Астрахани вражескими самолетами, вылетавшими с острова Чечень, где англичане оборудовали авиабазу.

Ленин был очень обеспокоен положением дел в Астраханском крае. Командированному туда чрезвычайному уполномоченному Совета Труда и Обороны А. И. Рыкову он сообщал:
«На днях Раскольников и специальная комиссия выедет в Астрахань для обследования позорно-трусливого или преступного бездействия и поведения. Абсолютно все меры, чтобы не сдать Астрахань, должны быть приняты».


Командующему Морскими Силами Республики Е. А. Беренсу прибывший в Астрахань Раскольников докладывал:
«Принял флотилию в расстроенном состоянии... Принимаются все меры для приведения всей флотилии в состояние боевой готовности».
И действительно, реорганизация наличных сил была проведена в кратчайшие сроки. По предложению Раскольникова все корабли, действовавшие на Волге и Каспии, приказом Реввоенсовета Республики были объединены в составе образованной Волжско-Каспийской военной флотилии, в которую в августе входило 122 боевых судна, разделенных на пять отрядов. Каждый из них выполнял намеченные командующим флотилией задачи. Особенно тяжелые испытания выпали на долю Верхнеастраханского отряда, оказавшегося в осаде у Черного Яра. Эта группа кораблей под командой бывшего офицера царского флота А. К. Векмана надежно прикрыла Черный Яр артиллерийским огнем, срывая день за днем атаки белогвардейских войск.

Отличился в боях на сухопутном фронте и отряд моряков под командой И. К. Кожанова, который остановил в 20 верстах от Астрахани наступавшие части Уральско-Астраханского корпуса генерала Тетруева, а позже в отчаянной схватке захватил основную базу белоказаков на северном побережье Каспия — село Ганюшкино, где была взята в плен пятитысячная группировка противника со всей артиллерией, шестью гидросамолетами и большими обозами.

Слаженные действия всех сил флотилии, умелое руководство Раскольникова, героизм моряков помогли 11-й армии удержать охваченную эпидемией, испытывающую резкую нехватку продовольствия, медикаментов, боеприпасов, горящую от воздушных бомбежек Астрахань. В эти трудные месяцы непрерывных сражений родилась и окрепла дружба Раскольникова с Сергеем Мироновичем Кировым, возглавлявшим оборону города.

Весной 1920 года, после того как на всем своем протяжении Волга была очищена от белогвардейских войск, почти все корабли Волжско-Каспийской флотилии сосредоточились в Астрахани. Раскольников стал готовиться к выполнению новых задач — на этот раз уже целиком на морском театре действий. Но не забывает он и о своих обязанностях члена Реввоенсовета Республики, о решениях проблем по восстановлению Военно-Морских Сил страны. В РВСР рассмотрена его записка, в которой Раскольников анализирует сложившуюся ситуацию. Он справедливо полагает, что руководители белогвардейского движения, столкнувшись с перспективой ухода из всех портов на Черноморском побережье, либо потопят, либо уведут корабли за границу. В таких условиях базой для воссоздания Военно-Морских Сил страны должен стать Балтийский флот, и на восстановление его следует направить все силы и средства. По рекомендации Раскольникова командующим всеми морскими силами решено было назначить Александра Васильевича Немитца — бывшего контр-адмирала, который летом 1917 года сменил Колчака на посту командующего Черноморским флотом, а во время гражданской войны хорошо проявил себя в боях с белогвардейцами. Назначение А. В. Немитца, как показали последующие события, оказалось весьма удачным.

С открытием навигации на Каспии Раскольников вывел корабли флотилии в открытое море. 2 апреля они пришли на рейд занятого с суши красными частями порта Петровск (ныне Махачкала). А два дня спустя, держа свой флаг на эсминце «Карл Либкнехт», он отправился в поход к полуострову Мангышлак. Близ форта Александровский путь ему преградили два вспомогательных крейсера противника, значительно превосходившие эсминец артиллерийским вооружением. Но комфлота без колебаний вступил в бой и обратил их в бегство. Гарнизону форта Раскольников предъявил ультиматум, который был принят — в плен сдались два генерала, 77 офицеров и свыше тысячи белоказаков. Вскоре моряки флотилии овладели Эмбинскими нефтяными промыслами, а десантники Кожанова высадились на острове Чечень. 1 мая жители освобожденного Баку с восторгом встретили входящие в бухту корабли флотилии. Первым вошел в гавань эсминец «Карл Либкнехт» под флагом командующего.

Все побережье Каспия, вплоть до границы с Персией, было освобождено от белогвардейцев и интервентов, но на южном, персидском берегу все еще находились английские войска — сильный гарнизон был в Реште; около двух тысяч солдат и офицеров с артиллерией, бронеавтомобилями и авиацией располагались в Энзели, в порту которого находились уведенные русские суда, а в береговых складах лежало имущество, вывезенное из Петровска и Баку. Советское командование решило нанести удар по базе интервентов в Энзели и вызволить находящиеся там ценности. Проведение операции было поручено Раскольникову, и он безукоризненно осуществил ее 18 мая, заставив капитулировать английский гарни¬зон — после артиллерийского обстрела казарм и штаба, высадки десанта, отрезавшего англичанам путь к отступлению. В результате энзелийской операции Советской России были возвращены все угнанные корабли бывшего белогвардейского флота, 4 гидросамолета, более 50 орудий, 20 тысяч снарядов, радиостанции и различное военное имущество.

«Вы блистательно справились с возложенной на вас боевой задачей»,— говорилось в телеграмме Ленина Раскольникову. Такой высочайшей оценки вождь революции удостаивал немногих.

Здесь, под Энзели, окончился боевой путь прославленной флотилии и ее командира. Окончился, как писала Лариса Рейснер, трехлетний поход, начатый под Казанью и Свияжском, растянувшийся на тысячу верст. В приказах Реввоенсовета о награждениях Раскольникова отмечены основные вехи этого славного пути. Первый орден Красного Знамени — «за отличное боевое руководство флотилией в кампании 1918 г.», «за активную оборону низовьев и дельты Волги в 1919 г.» (отдельной строкой отмечен его подвиг в спасении «баржи смерти» под Гольянами). Второй орден — за энзелийскую операцию. Флагманский корабль Раскольникова — эсминец «Карл Либкнехт» за бой с двумя вражескими кораблями у форта Александровский был первым в советском флоте награжден Почетным революционным Красным знаменем, а уже после Энзели такой же награды была удостоена вся флотилия.

В июле 1920 года Раскольникова назначили командующим Балтийским флотом, и фактически уже с этого времени ему больше не довелось воевать на фронте. Но хотя Балтфлот находился в стороне от театра военных действий, в нем самом назревали процессы, которые несколько месяцев спустя привели к кризису.

Приняв командование, Раскольников быстро убедился в том, что в боевом отношении флот — всего лишь тень прежних военно-морских сил Балтийского моря. Спасенные в Ледовом походе весной восемнадцатого года корабли теперь в большинстве своем были мертвы, ржавели у причалов. Но и те, на которых находились команды, не имея топлива, стояли без движения, с механизмами, изношенными вконец. Матросы жили впроголодь, свирепствовала цинга. Очевидец тех дней писал в журнале «Красный флот»:
«В 1920 г. суда стояли на Кронштадтском рейде без паров. Команды, сходя на берег, кидались искать ягод и грибов, чтобы хоть как-нибудь утолить голод. Ряды косил сыпняк. И все бы это выдержал флот, если бы не перерождение кадров. Моряки новой формации были далеко не прочным элементом»1.


В этом-то и заключалась главная опасность. На замену тысяч матросов, всем сердцем преданных революции и ушедших защищать ее на фронты гражданской войны, пришли новые, оторванные от революционных традиций флота. Новобранцы поступали главным образом из деревни, поголовно охваченной к тому времени недовольством политикой «военного коммунизма». В сохранившихся сводках комиссара Кронкрепости и докладах политотдела базы за период с августа по декабрь 1920 года можно легко уловить тревожные акценты: брожение на кораблях и в частях, упадок дисциплины, дезертирство, случаи контрреволюционной агитации.

Но дело не только в этом. Отвлекаясь от флотских дел, Раскольников активно включился в дискуссию о профсоюзах, которую Ленин назвал «непозволительной роскошью» для того тяжелого периода, который переживала страна. Участвовавший в ней Раскольников был сторонником платформы Троцкого.

А пока шли собрания и споры, руководство Балтфлотом было ослаблено, исподволь падал авторитет и самого командующего, и политических органов. На платформе Троцкого Раскольников оставался недолго — ленинская аргументация помогла ему глубже разобраться в событиях, и вскоре он публично признал ошибочность своей позиции. Решения состоявшегося в марте 1921 года X съезда он полностью поддержал, а позже, когда возникла троцкистская оппозиция, вместе с другими ленинцами вел последовательную и бескомпромиссную борьбу с ней. Однако о его ошибке вспомнили семнадцать лет спустя, навесив на него ярлык троцкиста. И только в 1963 году было восстановлено его доброе имя.

С военной службой Раскольников расстался в январе 1921 года, когда приказом Реввоенсовета Республики был освобожден от должности командующего флотом. А с весны, с назначением его полномочным представителем в Афганистан, начался новый период его жизни. Федор Федорович проявил себя как незаурядный дипломат, занимая должность полпреда страны в Афганистане, Эстонии, Дании, Болгарии. Много занимался он и литературной работой. Им написана одна из лучших книг об Октябрьской революции — «Кронштадт и Питер в 1917 году». Он опубликовал очерки-рассказы о событиях гражданской войны, ряд статей по истории революционной мысли в России, исследования по международным вопросам. Небезуспешно дебютировал Ф. Раскольников и в драматургии, написав пьесу «Робеспьер» и инсценировав роман Л. Н. Толстого «Воскресение».

Последние месяцы жизни Федора Федоровича Раскольникова прошли на чужбине, после того как в апреле 1938 года, освобожденный от обязанностей полпреда, он решил не возвращаться из Болгарии в Москву, где его ждала неминуемая расправа. Умер он 12 сентября 1939 года в одной из клиник Ниццы и похоронен в этом же городе.

Архипенко В. К.— доктор исторических наук



1Красный флот. 1928. № 3—4. С. 15.

<< Назад   Вперёд>>   Просмотров: 3851


Ударная сила все серии

Автомобили в погонах
Наша кнопка:
Все права на публикуемые графические и текстовые материалы принадлежат их владельцам.
e-mail: chapaev.site[волкодав]gmail.com
Rambler's Top100
X