Фильм Фото Документы и карты Д. Фурманов. "Чапаев" Статьи Видео Анекдоты Чапаев в культуре Книги Ссылки
Биография.
Евгения Чапаева. "Мой неизвестный Чапаев"
Владимир Дайнес. Чапаев.
загрузка...
Статьи

Наши друзья

Крылья России

Искатели - все серии

Броня России

под ред. Д. П. Ненарокова   Реввоенсовет Республики
Жохов М. А. Кобозев Петр Алексеевич

Кобозев Петр Алексеевич
Кобозев Петр Алексеевич

Годы жизни: 1878—1941. Советский государственный и партийный деятель. Член партии с 1898 г. В 1917 г. делегат II Всероссийского съезда Советов, участник Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде. В июне - сентябре 1918 г. член РВС Восточного фронта. В сентябре 1918 г.— апреле 1919 г. член РВСР...

(Энциклопедия «Гражданская война и военная интервенция в СССР» (1987)


Фронт уже был. Фронта еще не было.
Нет, это не игра слов, а сама действительность молодой Советской Республики к началу июня 1918 года. Фронт как боевые действия крупного масштаба возник в связи с тем, что значительную территорию Среднего Поволжья охватил вооруженный мятеж чехословацкого корпуса.

Откуда тут взялся чехословацкий корпус? Формирование его началось еще до Октябрьской революции из находившихся в русском плену солдат и офицеров австро-венгерской армии. Предполагалось, что это соединение, достаточно вооруженное и экипированное, будет воевать против кайзеровской Германии за освобождение своей родной земли. Но время шло, ситуация изменилась. Между Германией и Советской Россией был заключен в Брест-Литовске мир. И рьяное руководство иностранного корпуса стало добиваться передислоцирования его во Францию...

Согласно подписанному 26 марта 1918 года договору, военнослужащим корпуса разрешалось ехать по русской территории поездами как частным гражданам — без оружия, которое требовалось сдать советским органам. Это устраивало обе стороны, гарантировало от серьезных инцидентов. При том, разумеется, условии, что договоренность будет неукоснительно соблюдаться. Маршрут, однако, был возможен один-единственный — через Сибирь, Владивосток, океаны.

Пошли эшелоны с Украины, из центральных районов (мест прежнего квартирования) — на восток. Растянулись по железнодорожной магистрали, умышленно задерживаясь на крупных станциях. И началось как по мановению волшебной палочки в одном, другом, третьем пунктах — где под искусственным предлогом, где открыто — беззастенчивое самоуправство: ликвидировались советские и партийные органы, назначались свои комендатуры, открывались все двери для местных белогвардейцев. Противник был многочислен, организован и тем вдвойне опасен.

А противостояли ему разрозненные отряды Красной гвардии, рабочие дружины, порою не обученные даже простейшим ружейным приемам, действовавшие на свой страх и риск, не имевшие связи ни с соседями, ни с центром. Единое управление, штаб возникшего фронта, еще предстояло создать. Такую ответственность и масштабную работу выполнить было под силу только центральной власти. И возглавил ее Ленин.

Владимир Ильич с первых сообщений понимал всю серьезность событий в Заволжье. Когда же 8 июня мятежники захватили Самару, перерезав главную водную артерию — Волгу, и там объявилось «правительство» под вывеской группы членов Учредительного собрания («Самарская учредилка»), стало совершенно очевидным, что нужны неотложные и кардинальные меры. Было решено создать для борьбы с чехословацким мятежом авторитетное командование в лице Революционного военного совета в составе главкома и двух политических комиссаров.

Это был самый первый случай образования коллегиального органа для координации боевых действий: ни в так называемых «завесах», заслонивших Республику вдоль границ, ни в территориальных военных округах ничего подобного не имелось. С этой июньской акции, наверное, и следует вести родословную реввоенсоветов, хотя РВС Республики был образован тремя месяцами позже, в сентябре 1918-го.

Важностью предстоящей работы диктовалась необходимость тщательного подбора кандидатов в члены РВС, но и медлить было нельзя.

На пост главкома утвердили бывшего подполковника старой армии, левого эсера Муравьева. Особыми доблестями не обладавший, он вместе с тем «был на виду»: в Октябрьские дни 1917 являлся начальником обороны Петрограда, возглавлял бои по ликвидации мятежа Керенского — Краснова, затем на Украине занимал высокие военные должности. За злоупотребление властью был арестован, но от наказания сумел уйти. По настоянию наркомвоена Троцкого решили испробовать его еще раз.

Политическими комиссарами в проекте приказа, представленном председателю Совнаркома 11 июня, фигурировали две фамилии, в нашей истории мало известные. Владимир Ильич Ленин завизировал проект, но в окончательном тексте приказа, который был подписан им через день, 13 июня, значатся уже другие лица - Кобозев и Благонравов.

Что повлияло на такое изменение?

В Биохронике В. И. Ленина отмечено, что 13 июня он «заслушивает доклад наркома путей сообщения П. А. Кобозева о положении на железных дорогах». Долгой ли, короткой ли была их встреча, но лаконичная эта запись, конечно, не раскрывает всего содержания состоявшейся беседы. Вполне вероятно, что во время нее обсуждался и вопрос о переходе Петра Алексеевича на фронтовую работу. Хорошо зная о его революционной деятельности в Латвии, на Северном Кавказе, в Оренбуржье в условиях царского самодержавия, о его смелости и решительности при организации борьбы против казачьего атамана Дутова в ноябре 1917 года. Владимир Ильич не случайно, после обстоятельной беседы с наркомом Кобозевым, без промедления внес поправки в первоначальный проект решения Совнаркома об РВС. В окончательном виде этот исторический документ выглядит так:

«Для руководства всеми отрядами и операциями против чехословацкого мятежа и опирающейся на него помещичьей и буржуазной контрреволюции Совет Народных Комиссаров учреждает Революционный военный совет в составе народного комиссара Кобозева, главнокомандующего Муравьева и комиссара Благонравова».


Простое сравнение двух вариантов состава РВС многое говорит внимательному читателю: в проекте перечень имен начинался с Муравьева, в официальном тексте впереди Кобозев. И это не пустая формальность. Если в первом случае политкомиссары выглядели неким придатком к главкому (и такое вполне могло произойти), то теперь во главе коллегиального органа фронта становился авторитетный политический руководитель. Петр Алексеевич Кобозев, оставаясь наркомом путей сообщения, наделялся новыми правами полномочного представителя правительства Республики и большевистской партии, возглавлявшей революционную борьбу трудового народа.

Кобозев отчетливо сознавал большую ответственность своей новой роли. И прежде всего он подумал о тех, с кем придется вместе работать на фронте. Политкомиссар Георгий Иванович Благонравов сомнений не вызывал. Свою преданность революции он доказал в Октябрьские дни, когда был комендантом Петропавловской крепости и обеспечивал штурм Зимнего дворца. С Муравьевым дело посложнее. Нет, не потому только, что он левый эсер. С их партией большевики сотрудничают в советских органах; нелогично было бы отвергать их участие в делах военных. И нельзя не замечать среди левых эсеров здоровых элементов. Но были и другие, особенно их верхушка.

Тот же Муравьев, едва получив новое назначение, зачастил в свой ЦК. За инструктажем? Возможно. Недаром же со стороны левых эсеров последовала претензия на паритетное управление Восточным (чехословацким) фронтом. В частности, Всероссийскому бюро военных комиссаров (предшественник Политуправления РККА) и Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) было предъявлено требование: при подборе работников для фронта включать равное количество левых эсеров и большевиков. Член РВС Благонравов уже наметил двадцать коммунистов для руководящей политработы в войсках, а ему навязывают еще двадцать левоэсеровских кандидатов. Это вдобавок к тем «своим», кого подобрал сам главком в будущий штаб и его учреждения. Тут уж не «паритет», а явный перевес получался.

Исходя из всего этого, Петр Алексеевич Кобозев свое мнение о главкоме сформулировал кратко: «Не та фигура». Он считал, что притязания левых эсеров на верховенство необходимо нейтрализовать. Но как?

На встрече с В. И. Лениным П. V Кобозев, поделившись своими мыслями, встретил полное понимание. Владимир Ильич видел правильную тактику в выработке таких правил работы Реввоенсовета, которые обеспечивали бы плодотворное сотрудничество. Поскольку без специалистов военного дела на фронте не обойтись, надо привлекать тех офицеров старой армии, которые не противодействуют рабоче-крестьянской власти. И, привлекая, доверять им, предоставляя, в данном случае Муравьеву, самостоятельность в оперативных вопросах. Но всякий приказ главкома должен скрепляться подписью комиссара РВС. Это и будет проявлением постоянного контроля за действиями и распоряжениями главкома.

Относительно претензий на «паритет» условились так. Главнокомандующим Муравьев назначен как военспец, изъявивший готовность служить Советской Республике независимо от его партийной принадлежности. Поэтому он и другие левые эсеры, привлекаемые к фронтовой работе, обязаны руководствоваться не установками своей партии (она решительно выступала против Брестского мира), а указаниями правительства РСФСР. Всякие фракционные действия, использование левыми эсерами своих военных постов во вред Советской Республике должны пресекаться.

С таким ленинским напутствием и приступил П. А. Кобозев к своим новым трудным и сложным обязанностям председателя реввоенсовета Восточного фронта.

Отправление специального поезда РВС из Москвы было назначено на 14 июня в 17 часов. Но уже с утра в штабном салон-вагоне появились все трое - Кобозев, Муравьев, Благонравов. Петр Алексеевич предложил провести первое официальное заседание реввоенсовета.

Главком нахмурился: а что, собственно, обсуждать?

Кобозев настаивал: у него есть соображения о неотложных организационных мерах.

Муравьев свое — ни он, ни его штаб, дескать, еще не ознакомились с положением. И вообще такие заседания следует собирать лишь по его, главнокомандующего, предложению.

Кобозев почувствовал, что наивность Муравьева наигранна - он прикидывает, нельзя ли обойти членов РВС, подмять их под себя. Петр Алексеевич спокойно пояснил, что реввоенсовет может собираться по инициативе любого из его членов, а председателя тем более никто не лишал такого права. Чтобы разрядить возникшую было напряженность, он, открывая заседание, сказал:

— А знаете ли, товарищи, что кроме нашего главнокомандующего на фронте имеются по крайней мере еще три главкома? Да плюс две военные инспекции с наркомами во главе, и прав у них, пожалуй, побольше, чем у вас, Михаил Артемьевич. Вот нам и надо решить: как избавиться от обилия военного начальства на фронте, которым мы призваны руководить, как сосредоточить всю власть в своих руках?


Доброжелательный тон председателя смягчил обстановку. Муравьев повеселел: речь, значит, идет о том, чтобы обеспечить полноту его прав как главнокомандующего.

— Шутки шутками,— продолжал Кобозев,— а от этих главкомов и инспекций так просто не отмахнешься, одним декретом об РВС ничего не решишь. И нам следует внимательно рассмотреть прежний опыт, ведь на что-то вначале нужно опереться, а непригодное сразу отсечь.


Он опять шутливо заметил, что поработал «заправским начштаба» — ознакомился в оперативном отделе Наркомвоена с фронтовыми документами, уяснил создавшееся на отдельных участках положение. Сделанный Кобозевым обзор был выслушан с большим вниманием. Хмурившийся вначале главком успокоился.

Возник вопрос о форме объединения войск, находящихся на крупных участках, где каждый старший военачальник именует себя «главкомом фронта». Войсковые формирования в виде отрядов, дружин непригодны для предстоящих активных, наступательных операций. Все трое признали, что более всего тут подходит боевая организация в форме армии, включающей то или иное число дивизий, с квалифицированными штабами, органами снабжения и другими учреждениями, обеспечивающими надежное управление войсками.

В структуре фронта уже определились районы, направления с более или менее сколоченными группами частей. Поэтому на первом же заседании РВС, в еще не отошедшем из Москвы поезде, было намечено образовать три армии, помимо Особой, действовавшей в Нижнем Заволжье. Первая армия должна объединить силы, расположенные в треугольнике городов Пенза, Сызрань, Симбирск. Во вторую армию следовало бы включить части в районе Кинеля и Уфы. Третья объединит войска Р. И. Берзина, упразднив теперешний Северо-Урало-Сибирский «фронт».

В результате этого заседания были выработаны два документа РВС, направленные на упорядочение фронтовой организации. Первой официальной директивой была телеграмма в Екатеринбург Р. И. Берзину: его извещали о назначении командующим 3-й революционной советской армией, ему предлагалось «организовать армейский штаб». Вторая телеграмма адресовалась в Уфу наркомвоену Н. И. Подвойскому. Реввоенсовет просил его «принять меры к занятию ст. Кинель» и отдать «приказ оренбургским войскам тоже двинуться на Кинель». Подчеркивалась необходимость «Оренбургской и Уфимской группам быть в связи», так как они составят вместе 2-ю советскую армию. Депеши, подписанные всеми тремя членами РВС, были отправлены из Москвы 14 июня, днем.

Несмотря на свою «особость», поезд продвигался медленно. Лишь утром 16-го остановились в Рузаевке. Здесь выяснилось неблагополучие в Сызранской группе войск: она была ослаблена дезорганизаторскими поступками отряда левого эсера Попова, люди которого мародерствовали, хулиганили. Дисциплина пошатнулась даже в 4-м Видземском латышском полку, считавшемся крепким. Все это заставило командование группы вывести свои части за пределы Сызрани. И в город сразу же ворвался противник.

Штаб Сызранской группы обосновался на станции Балашейка, куда и направился поезд РВС. На состоявшемся в Балашейке заседании было решено свести войска сызранского направления в 1-ю советскую армию. Командармом, по лестной рекомендации Муравьева, назначили левого эсера А. И. Харченко. Возражать не было оснований, и Кобозев с Благонравовым нашли, что для проверки военно-организаторских данных главкома нужно предоставить ему инициативу. Политическим комиссаром армии был утвержден предложенный Кобозевым большевик с подпольным стажем Оскар Юльевич Калнин.

Однако первая же фронтовая «проба» выявила не столько инициативность главкома Муравьева, сколько его авантюризм. Он с ходу заявил, что «завтра же возьмет Сызрань». Подменяя командарма, стал вмешиваться в отдельные его распоряжения, а затем, рассчитывая прославиться, вообще отстранил Харченко от всякого оперативного руководства. Последний не возражал уехал на станцию Инза заниматься штабными заботами.

На заседании РВС Кобозев, Благонравов и Калнин просили Муравьева не спешить с наступлением на Сызрань, сперва подготовить его как следует. Главком заупрямился. Что ж, поневоле, вынужденно, но должен был Петр Алексеевич Кобозев включиться в работу в том же направлении. Вспомнив свои агитаторские навыки, связался с Пензенским губсовдеиом, посоветовал обратиться «с горячим словом», поднять боевой дух Смоленского и Московского полков, отошедших от Сызрани, вернуть их снова в тот район. Выяснив, что переброске войск мешают «пробки» на станциях, употребил свою наркомовскую власть для высвобождения хотя бы главных путей и пропуска бронепоездов, воинских эшелонов. И все-таки дело шло медленно, перебросить удалось за два дня всего девятьсот человек. Члены РВС снова высказались за то, чтобы боевую операцию отложить до подхода двух полков от Пензы и 4-го Видземского от станции Безводовка. Но главком категорически стоял на своем и во второй половине дня 18 июня начал-таки наступление. Что же получилось из этой затеи?

Сперва блеснул было успех — бронепоезд прорвался на станцию Сызрань-Товарная. Но когда группы бойцов двинулись оттуда на ближайшие улицы, они были отрезаны и расстреляны перекрестным огнем. Выбить противника из города силами одного бронепоезда, без достаточной пехоты, оказалось невозможным. Операцию поневоле пришлось отложить.

Поезд реввоенсовета покинул Балашейку и в дальнейшем почти без задержек шел на Казань, где намечалась дислокация всех органов управления Восточного фронта.

Пока налаживалась работа в Казани, Петр Алексеевич Кобозев отправился в Уфимский район. Прибыв в Уфу 22 июня, он, не удовлетворенный информацией губревкома, выехал на боевой участок к Бугуруслану. На станции Аксаково нашел штаб К. Н. Блохина, возглавлявшего те части, которые сдерживали продвижение белочехов от Кинеля. О своем впечатлении телеграфировал в Казань:
«Познакомился с командующим этим направлением Блохиным. Человек отступает строго методически, выдержанно... Весь его отряд — горсть, меньше горсти в сравнении с силами чехословаков. Необорудованность его ужасная, кроме винтовок, ничего, а противник наступает с броневиками и старается все время захватить неуловимого Блохина фланговыми маневрами...»


Оценив действия красного отряда как «подлинное геройство на общем фоне», Кобозев передал в Казань свое предложение о назначении Константина Никитича Блохина командующим 2-й армией. Одновременно он телеграфировал об этом В. И. Ленину, помня о просьбе Владимира Ильича знакомить его с назначаемыми командирами.

От РВС Петр Алексеевич имел полномочия действовать по обстановке, с последующим согласованием. Здесь и впрямь требовались решения безотлагательные. Поэтому, уверенный, что кандидатура Блохина будет утверждена, он позаботился о более или менее нормальных условиях его предстоящей работы.

Нежданно обнаружился на станции Чишма штаб бывшего Урало-Оренбургского «фронта». Брошенный своим «главкомом» Яковлевым, этот штаб почему-то считал группу Блохина в своем подчинении и пытался давать ей различные «директивы», не оказывая, впрочем, никакой помощи.

Еще один «претендент на руководство» объявился в самой Уфе — созданный губвоенкоматом полевой штаб укрепленного района под начальством военрука Ф. Е. Махина. Он тоже требовал «подчинения», препятствуя в то же время усилению боевого отряда. Беспомощность Махина, не выполнявшего своих прямых обязанностей по подготовке резервов, Кобозев доказал наглядно и убедительно. Он предложил губревкому устроить смотр двум формировавшимся в Уфе пехотным полкам. Выстроились новобранцы почти раздетыми, многие не имели оружия, а кто был с винтовкой — не умели ее держать.

При такой неразберихе в управлении и слабых боевых силах чрезвычайно трудно было удержать Уфу, к которой неприятель упорно двигался с двух сторон. Пытаясь связаться с Оренбургом для получения поддержки, Кобозев почти весь день 24 июня провел на телеграфе. Ничего не добившись, он отправился в тот район; ехать пришлось на автомобиле более 250 верст по степному тракту, оставшемуся без всякой охраны. Утром 25-го он прибыл в Оренбург, отыскал командовавшего там Г. В. Зиновьева и председателя губисполкома А. А. Коростылева, с ними уточнил обстановку. Все понимали, что необходимо помочь Уфе, падение которой открывало бы врагу широкий простор и отрезало бы Оренбургскую группу от основных сил Востфронта. К тому же предпринятый было фланговый удар в Бузулукском районе оказался неудачным.

Вместе с Зиновьевым, Коростелевым и прибывшим из-под Бузулука В. К. Блюхером Петр Алексеевич Кобозев при оценке сложившегося положения пришел к выводу, что Оренбург придется оставить. Нелегко было так решать участь города, с которым у него связаны личные чувства, но это необходимо ради сохранения войск, нужных на других боевых участках.

Разночтения выявились при решении вопроса: куда отводить войска? Местные работники и Зиновьев предпочли район Актюбинска, рассчитывая на новый тыл - Туркестан. Командир уральских отрядов Блюхер стоял за поход на север для соединения с главными силами; при этом учитывалось желание бойцов защищать родные заводы.

Обе точки зрения были правомерны, и Кобозеву как члену РВС фронта пришлось согласиться с разделением Оренбургской группы на два потока. История оправдала этот вариант. Ушедшие па север отряды под командой Н. Д. Каширина — В. К. Блюхера, пополненные в пути местными формированиями, совершили беспримерный, героический рейд по тылам белых, перешли фронтовую линию в районе Красноуфимска и составили костяк новой дивизии, воевавшей в дальнейшем против Колчака. Актюбинский отряд Г. В. Зиновьева гоже дождался своего срока — через полгода, окрепший, принял участие в освобождении Оренбурга от дутовцев и затем послужил основой для создания 31-й стрелковой дивизии.

...У самого Петра Алексеевича были тут и личные заботы. Его жена Алевтина Ивановна с детьми Колей и Наташей гостила у своей матери в одноэтажном домике на окраинной улице Оренбурга. Но, занятый до предела, он за четыре дня так и не выбрал часа, чтобы навестить семью. И она не ведала о его близости. Только ночью 29 июня явимся в тот домик посланец Кобозева и передал наказ собираться в путь. Начались торопливые сборы.

«Около часа или двух ночи под окном заурчали автомобили,- вспоминал годы спустя Николай Кобозев.— Вошел отец: гимнастерка подпоясана широким ремнем, сбоку в коричневой кобуре - револьвер. Расцеловав всех, он подхватил чемоданы и вышел. В темноте нас усадили на заднее сиденье. Рядом с шофером уселся человек в скрипучей кожаной тужурке. Бабушка едва успела сунуть нам корзину с едой. Автомобили тронулись».


Возвращение в Казань особой радости не принесло. В отсутствие Кобозева главком, что называется, «распоясался». Вопреки мнению председателя РВС он самолично назначал на пост командующею 2-й армией то Яковлева, то Махина, то Харченко. Бездари и бездельники (один за другим переметнувшиеся затем к противнику), выходит, устраивали Муравьева, а рекомендованный Кобозевым стойкий коммунист Блохин не был угоден. И уж совсем возмутился Петр Алексеевич, когда узнал о состоявшемся 29 июня разговоре главкома по прямому проводу с Зиновьевым. На сообщение о перегруппировке оренбургских войск в район Актюбинска Муравьев потребовал: «Никаких отступлений. Сражаться до последнего человека!» В ответ Зиновьев пояснил, что возможности обороны города исчерпаны и эвакуация уже началась. Последовала гневная муравьевская тирада: «Очистить гарнизон от неустойчивых элементов. Если понадобится, перестрелять одну половину войск, а оставшейся половиной по пояс в крови защищать город».

Вот так: «расстрелять... по пояс в крови...» За революционной фразой виделось лицо авантюриста, чуждого истинным интересам Республики и народа.

Вздорное требование Муравьева встретило твердый, единодушный отпор оренбургских руководителей. Зиновьев категорически заявил, что истребления людей не допустит. На это последовало распоряжение о его аресте, но исполнять сие отказались другие товарищи. Тогда разъяренный Муравьев направил (30 июня) единоличную, без подписи комиссара, телеграмму командующему Особой армией А. А. Ржевскому, в которой приказывал «перерезать путь нашим частям, самовольно бросившим фронт и уезжающим в Ташкент, расправиться с ними самым беспощадным образом». Командарм Ржевский, как и Зиновьев, тоже оказался благоразумным человеком и вредное приказание «положил под сукно».

Нелегко, да нужно правильно и быстро разобраться в запутанном клубке разнообразных фактов. И Кобозев сумел это сделать. На состоявшемся после его приезда в Казань заседании реввоенсовета самовольные действия Муравьева были строго осуждены, его незаконные, за единоличной подписью, распоряжения отменены.

Главком сказал, что он «во всем согласен» с председателем РВС. Сказать-то сказал, а сам в тот же день под предлогом отчета о своей поездке на фронт настрочил в Москву кляузу на Кобозева, очернил его действия. Сделал он это тайком, но скрытное стало известным, лишний раз напомнив, что за левоэсеровским главкомом нужен глаз да глаз.

Вопреки тайным интригам и явным выходкам Муравьева работа по организации управления фронтом, сплочению советских войск приносила первые плоды. Упорядочилось дело со 2-й армией, во главе ее был поставлен Константин Никитич Блохин. Энергичные, решительные командиры возглавили другие армии: 1-ю - Михаил Николаевич Тухачевский, 3-ю — Рейнгольд Иосифович Берзин. Не было, правда, полной ясности с Особой (в дальнейшем 4-я) армией, но и до нее дойдет черед. На боевых позициях усиливался отпор врагу, в тылу формировались резервные части, велась интенсивная подготовка к новым боям.

В этих условиях повышалась роль реввоенсовета, и как нельзя кстати было решение правительства пополнить состав РВС. Прибыл из Москвы новый член — один из наркомвоенов, видный большевик Константин Александрович Мехоношин. Со многими боевыми участками он был знаком по прежним поездкам с военной инспекцией, это ему облегчало вхождение в курс дела.

Оказавшийся под усиленным надзором, Муравьев стал изощренно лавировать, втайне готовить переворот, который должен был начаться по сигналу из левоэсеровского центра. Расставил, где удалось, своих людей, стягивал в крупные города «послушные» войсковые части, заигрывал с бывшими офицерами, которых в той же Казани было несколько тысяч...

В воскресенье 7 июля в ходе очередного заседания РВС поступили первые сведения об убийстве немецкого посла и начавшемся вооруженном выступлении левых эсеров в Москве. Члены реввоенсовета — коммунисты были возмущены вероломством вчерашних союзников, а Муравьев молчал. Перед ним в упор поставили вопрос: как он относится к действиям ЦК левых эсеров? С наигранным пафосом он заявил, что осуждает гибельную линию, порывает со своей партией и отказывается от членства в ней.

Тотчас вызвали по телеграфу Москву — к кремлевскому аппарату подошел Ленин. Ему сообщили о казанских делах и позиции главкома. Владимир Ильич сказал: «Я не сомневаюсь, что безумно-истеричная и провокационная авантюра с убийством Мирбаха и мятежом центрального комитета левых эсеров против Советской власти оттолкнет от них не только большинство из рабочих и крестьян, но и многих интеллигентов». Относительно главкома было дано указание: «Запротоколируйте заявление Муравьева о его выходе из партии левых эсеров, продолжайте бдительный контроль». Так и было сделано.

На том же заседании реввоенсовет рассматривал предложенный Муравьевым план генерального наступления. На бумаге все выглядело превосходно: 1-я армия «выбивает белых» из Сызрани и Самары, другие армии, «сдавливая противника», осуществляют «грандиозное окружение» вражеских сил на огромной территории, что позволяет «сразу перенести фронт с Волги к Уралу». Однако громкая речь была встречена без восторга. Деловые, аргументированные замечания членов РВС вынудили главкома согласиться с необходимостью перестроить оперативный план. Муравьев настаивал на своей непременной поездке в 1-ю армию, но никто его не поддержал.

День 8 июля проходил в штабе Востфронта на первый взгляд как обычно. Подписывались очередные документы, читались оперативные донесения из армейских штабов, поступали сведения с различных пунктов города.

В пятом часу утра 9 июля Кобозева и Мехоношина попросили прийти на вокзальный телеграф. Вызывал из Москвы В. И. Невский, замещавший П. А. Кобозева в Наркомате путей сообщения. Говорил он по своей служебной линии, не желая пользоваться общим телеграфом ввиду секретности разговора. Владимир Иванович информировал, что расследование подтвердило прямую причастность Муравьева к левоэсеровскому заговору.

Тревожный сигнал! Вот-вот и в Казани может вспыхнуть мятеж, угрожая не только реввоенсовету, но всему советскому фронту. Дорога каждая секунда. Надо немедленно обезвредить Муравьева.


Оставив Мехоношина продолжать разговор, Петр Алексеевич с двумя чекистами ринулся на поиски главкома. Вокзал, поезд - тут его нет. Нет и в штабе. Где же он? Не в дворянском ли собрании? И верно, Муравьев оказался здесь — беседовал с бывшими офицерами. При появлении Кобозева компания прервала разговор. «Похоже, что штаб восстания уже готов!» — мелькнула мысль. Петр Алексеевич понимал, что рискует, но отступать еще опаснее. Отозвал Муравьева в сторонку.

- Что это, я арестован? — кивнул на чекистов.

- А разве вы считаете, Михаил Артемьевич, что вас можно за что-то арестовать?


Говорили оба уклончиво, с недомолвками. Кобозев предложил Муравьеву поехать в штаб: сообщения с фронта вызывают беспокойство.

Лишь в штабе - здании на Проломной улице — Кобозев вздохнул с облегчением. Теперь Муравьев никуда отсюда не уйдет, всякий его шаг будет под надзором, связь его с сообщниками прервана.

Пока главком, готовясь к заседанию РВС, знакомился с последними оперативными сводками, Петр Алексеевич пригласил к себе нескольких ответственных работников Казани, чтобы выяснить, какие есть силы для противодействия возможному мятежу. Насчитали около 700 человек. Мало. Было предложено вооружить поголовно всех коммунистов города, определить пункты сосредоточения боевых отрядов. В отношении Муравьева решили: чтобы оторвать его от сообщников, надо предложить ему поездку на фронт, которой он сам добивался, а с ним направить надежных людей для ареста его вдали от Казани.

Из города начали поступать сообщения о сборищах внутри кремля, выдаче боеприпасов из арсенала, появлении на улицах вооруженных отрядов. Не начало ли мятежа?

В 10 часов началось заседание РВС. После доклада о фронтовой обстановке было высказано пожелание, чтобы главком выехал к войскам — лично организовать их, воодушевить... А пока, сказал Кобозев, нужно дать оценку положению в городе. Некоторые части, похоже, подстрекают авантюристы. Обращаясь к Муравьеву, он выразил уверенность, что главком сумеет принять меры для пресечения мятежных выступлений.

— Какими силами мы располагаем? — спросил Петр Алексеевич, предоставляя слово приглашенным на заседание военным работникам Казани. Как и час назад, те называли отряды, рабочие группы, преувеличивая теперь реальные цифры. Делалось это для Муравьева, чтобы ввести его в заблуждение.

Не исключено, что он догадывался об «игре» с ним и принимал ее. Он видел и чувствовал себя здесь заложником. Если его сторонники будут штурмовать это здание ради освобождения своего вожака, то члены РВС успеют покончить с ним. Выходит, в Казани с мятежом провал. Остается один шанс — вырваться отсюда, а там уж он найдет способ освободиться от комиссарской «опеки»...

Пока же он — вынужденно послушен, исполняет все конкретные предложения-требования: выдворил с вокзала бесчинствующих анархистов, согласился на смещение коменданта, раздававшего оружие со складов, на разоружение сербского батальона. Каждый такой шаг ослаблял возможности мятежников, укреплял позиции законной власти.

Вдруг в комнату реввоенсовета донесся с улицы конский цокот, послышались выкрики. В открытую дверь балкона было видно, что на прилегающую площадь примчался кавалерийский отряд Трофимовского, покорного слуги и надежной опоры главкома.

Ситуация опаснейшая. Довольно одного непродуманного действия, одной искры — и вспыхнет резня.

Выручило самообладание Кобозева, его тактическая «игра». Спокойно и уверенно он предложил Муравьеву выйти на балкон и распорядиться о возвращении конного отряда в казарму, чтобы «не мешал работать».

«Муравьев был на балконе один,— вспоминал позже Петр Алексеевич,- а мы следили из комнаты за всеми его движениями, ловя каждое его слово и держа револьверы наготове. Муравьев это прекрасно знал и поэтому проделал то, что ему приказали».


Наступил вечер, а напряженная работа, вернее, своеобразная борьба продолжалась. Члены РВС стремились сделать все возможное в интересах фронта. Было предложено издать приказ главнокомандующего Восточным фронтом, оповестить армии, что с левоэсеровским мятежом в Москве покончено, призвать революционные войска к решительной борьбе с врагами социалистического Отечества. Муравьев без возражений согласился, даже взял ручку и приготовился писать. Коммунисты ему диктовали, а он, будто механически, записывал неприятные самому гневные и правдивые мысли. Его буквально передернуло, когда пришлось написать такие слова: «И раз навсегда покончить со всеми авантюристическими выступлениями, которые заранее обречены на гибель и будут беспощадно уничтожаться». Кончив записывать, Муравьев, весь в поту, откинулся на спинку стула...

Арест же изменника, намеченный на следующий день, увы, сорвался. Случилось это так. Отправиться в обговоренную поездку главком должен был в 9 часов утра 10 июля на штаб-яхте «Межень». Туда загодя явились чекисты и политработники. Непосредственно сопровождать Муравьева должны были член РВС Благонравов и начальник полевого контроля (особого отдела ЧК) Фаэрман. Ближе к полуночи первый из них ушел на квартиру «собраться в дорогу», а второй, называвший себя коммунистом, но оказавшийся левым эсером, отпустил главкома «проститься с женой». Вырвавшись из-под надзора, Муравьев развил бешеную активность, в считанные часы собрал личную охрану, преданных ему штабистов и кое-какие подразделения, явился на яхту и отдал приказание на отплытие около 4 часов вместо 9. Причем удалось увести с собой только что подошедший пароход с Уфимским полком, вызванным с камского участка. Путь двух судов лежал вниз по Волге — к Симбирску.

Весть о бегстве Муравьева была для Кобозева оглушительной. С утра 10-го он, явившись в РВС, готовил доклад В. И. Ленину о, по существу бескровной, ликвидации заговора в Казани, как вдруг вбежал бледный, взволнованный Благонравов...

Требовались экстренные меры. Полетели срочные телеграммы в Москву и по всему фронту, предприняли попытки догнать ушедшие суда. Кобозев связался со штабом 1-й армии, узнал от комиссара Калнина, что командарм Тухачевский отбыл по вызову в Симбирск; теперь добавилась тревога за судьбу Михаила Николаевича.

Вечером 10 июля в Казани была перехвачена радиограмма из Симбирска: Муравьев призывал чехословаков к совместным действиям против Советской власти. Вот он, ставший открытым бой!

Приняв этот вызов, Кобозев с товарищами составили и разослали «всем, всем, всем» следующую депешу № 117:

«Объявляем бывшего главнокомандующего Муравьева, бежавшего сегодня из Казани в Симбирск вместе с народными деньгами, безумным провокатором, изменником революции. Никакой войны Германии Советы не объявляли, о чем он всюду благовестит. Он сам, назначенный для борьбы с чехословацким мятежом, дал им из Симбирска телеграмму № 2082 58 10/7 от Самары до Владивостока всем чехословацким командирам: «Повернуть эшелоны, двигающиеся на восток, кругом и перейти в наступление к Волге». Ввиду этой измены всем соприкасающимся с ним вменяется в обязанность на месте пристрелить его как бешеную собаку, врага Советской России. Меры к изоляции Симбирска приняты».


Блокирование Симбирска было возложено на 1-ю армию. Для непосредственного руководства этой операцией Кобозев выехал на станцию Рузаевку. В его отсутствие оставшиеся в Казани члены РВС сочли нужным послать еще одно сообщение В. И. Ленину:

«Временное главное командование после ликвидации муравьевщины принял на себя революционный военный совет в составе Кобозева, Благонравова и Мехоношина. Необходимо немедленное назначение военного руководителя, опытного боевого настоящего военного специалиста».


То, что фамилия Кобозева и без него поставлена первой в важном документе, не пустая формальность, а признание его руководящей роли в деятельности реввоенсовета.

Пресеченные в Казани, сорвались изменнические замыслы Муравьева и в Симбирске. Там решительные и неожиданные для мятежников меры были приняты местными коммунистами во главе с И. М. Варейкисом. При аресте Муравьев открыл стрельбу и погиб в перестрелке.

Как только об этой акции стало известно Кобозеву, он выехал в Москву. В столице он пробыл шесть дней. Участвовал в заседании Совнаркома под председательством В. И. Ленина, рассмотревшем вопрос о положении Восточного фронта в связи с изменой бывшего главнокомандующего. Правительство оценило деятельность реввоенсовета: отметило его усилия по формированию регулярных войсковых частей, по ликвидации левоэсеровской авантюры, указало и на промахи, упущения. Утверждая нового главнокомандующего — И. И. Вацетиса, Совнарком выразил доверие сложившемуся ядру реввоенсовета в лице П. А. Кобозева, К. А. Мехоношина, Г. И. Благонравова. Было признано необходимым ввести в состав РВС еще одного члена — Мартына Ивановича Лациса с одновременным исполнением им должности председателя фронтовой ЧК.

Из Москвы на фронт Петр Алексеевич выехал вместе с новым главкомом. В Казань они прибыли 19 июля. Начался новый этап деятельности

Его большой жизненный и революционный опыт, практические навыки военно-политической работы, умелое руководство органами управления фронта, мудрость и человечность при решении сложных вопросов, разумеется, были учтены при формировании Реввоенсовета Республики в начале сентября 1918 года. П. А. Кобозев был введен в состав РВСР и одновременно оставался на прежнем посту.

Той осенью при всей серьезности военного положения как-то вдруг возникла и покатилась по фронтовым участкам «митинговая волна». Сознавая непоправимый вред митингования на фронте, Петр Алексеевич словом и делом боролся против этой заразной болезни. Примером призывного, агитационного слова может служить переданный из Арзамаса (ставка Востфронта) 22 сентября 1918 года приказ № 10 всем Вооруженным Силам Республики. Как было принято, документ издавался от имени командующего («Я указывал...»), но вместе с главкомом И. И. Вацетисом его подписали члены РВСР К. X. Данишевский и П. А. Кобозев, за начштаба П. М. Майгур. При коллективном авторстве трудно определить вклад каждого в этот документ, однако влияние Петра Алексеевича, «старожила» Восточного фронта, более других вникшего в сущность и психологию местных формирований, тут несомненно.

«Уже давно громадное большинство членов Красной Армии пришло к тому заключению, что митинги на фронте, особенно перед боем или во время оного, не только не приносят пользы, но, наоборот, крайне пагубно отражаются на наших операциях и дают противнику лишний шанс к победе. Исходя из этого, Народный комиссариат по военным делам издал декрет, в котором категорически запретил всякие митинги на фронте. Я также неоднократно указывал на недопустимость их в боевой обстановке и призывал воздержаться от этих митингов, особенно от обсуждения боевых приказов во время боя.

Несмотря на это, до сего времени хотя и редко, но все-таки повторяются случаи митингования и обсуждения боевых приказов отдельными войсковыми частями, причем зачастую такие случаи оканчиваются очень печально. В одной из армии произошел такой печальный случай, Один из полков этой армии получил боевой приказ о выступлении на позиции. Вместо быстрого его исполнения собрался на митинг и стал обсуждать этот приказ, а в это время противник произвел решительный удар, и в результате наши части вынуждены были очистить позиции и отступить. За такое преступное отношение к боевым приказам военно-полевой трибунал приговорил к расстрелу председателя и секретаря, и приговор приведен к исполнению».


Обратите внимание на дату: 22 сентября 1918 года. Как раз в эти дни на Восточном фронте находился председатель Реввоенсовета Республики нарком Л. Д. Троцкий. 19—21 сентября в Николаевске он произвел смотр полков 1-й Николаевской дивизии, отметил их достойную боевую подготовку, наградил золотыми часами врид начдива — командира осмотренной бригады В. И. Чапаева и других воинов.

К этому времени назрела боевая операция по освобождению Самары и Сызрани. Ввиду необходимости твердого порядка в прифронтовой полосе председатель РВСР по прибытии в Саратов 22 сентября отдал приказ, объявивший Саратовскую губернию на военном положении. Введенный в действие по телеграфу, приказ был напечатан во всех советских изданиях, вывешен повсюду на видных местах.

Перекликающиеся между собой, оба эти документа нацеливали на решительные действия, которые без промедления и последовали. Для участия в Самаро-Сызранской операции выделялись: из 1-й армии — Железная дивизия Г. Д. Гая, из 4-й армии — 1-я Николаевская дивизия С. П. Захарова. Притом часть сил последней выделялась в самостоятельное соединение, названное 2-й Николаевской дивизией, во главе с В. И. Чапаевым, которому ставилась задача заслонить с юга, от белоказаков, самарское направление. Вскоре 1-я дивизия получила название Самарской, а 2-я осталась Николаевской — так они и значатся в последующих документах.

В такой обстановке член Реввоенсоветов Республики и Востфронта П. А. Кобозев местом своего пребывания избрал передовые, наступающие войска. По приезде в штаб 4-й армии (г. Покровск — ныне Энгельс) он вместе с командармом Т. С. Хвесиным, политкомиссаром Г. Д. Линдовым и сопровождающими сотрудниками выехал 1 октября в 23.00 в Николаевск. Оттуда начинался путь на Самару, находившийся еще в руках белых.

«Необычайно оригинальную картину представляла собой та дивизия, с которой я шел,— писал Петр Алексеевич в газете «Известия ВЦИК».— Дивизия эта, без всяких преувеличений, представляла по внешнему облику полное подобие армий Степана Разина и Пугачева. Ни намека на обмундирование — высокие шапки с красными ленточками вроде хохлацкого чуба. Самые разнообразные одеяния.

Начиная с Николаевска тянутся бесконечные обозы, и так на расстоянии целых 120 верст... К Самаре везут снаряды, боевое пигание и пр., в обратном направлении — раненых, пустые подводы и пр. Продвижение все время происходит с боем. Местность равнинная, поэтому в боях проявляется чрезвычайное ожесточение с обеих сторон.

Однако до рукопашных схваток дело не доходило, белые отходили, как только выяснялся перевес с нашей стороны. Наиболее интенсивные бои произошли у Утевки. Во время этого боя один из левофланговых полков вырвался вперед, вплоть до Иващенково; часть его взорвала дорогу и этим отрезала белым путь к отступлению. Рабочие Иващенкова, узнав о приближении советских войск, подняли восстание, но так как своими силами справиться с белыми они не рассчитывали, то крикнули клич нашим. Полк интернационалистов, который оказался ближе всего к Иващенково, пришел им на помощь, и, таким образом, усилиями рабочих и полка интернационалистов Иващенково было взято. Этим была предрешена судьба Сызрани, ибо мы образовали глубокий обход врага».


Во время похода Кобозев поддерживал связь как с фронтовым командованием, так и с армейскими штабами. В частности, он информировал командарма 1 -й М. Н. Тухачевского о продвижении наших частей «для согласования дальнейших действий». Как только поступило донесение о крупном успехе Г. Д. Гая, он 4 октября в 16.00 телеграфировал главкому И. И. Вацетису в Арзамас:
«Поздравляю взятием Сызрани усилиями Железной дивизии Гая, снова выдержавшего в точности не только план наступления, но и срок, обещанный им мне в Симбирске при вручении Красного почетного знамени».
Заканчивалось сообщение лаконичной фразой: «Сейчас еду в Сызрань». И он поспешил туда...

Но вот настал черед и Самары — ее освободили от белогвардейцев 7 октября. Вошедший в город с первыми группами бойцов. Петр Алексеевич немедля послал депешу в адрес Председателя Совнаркома В. И. Ленина, Председателя ВЦИК Я. М. Свердлова и главкома И. И. Вацетиса. В телеграмме говорилось:

«Две армии в благородном соревновании оспаривали друг у друга честь занятия Самары. Пальма первенства осталась за 4-й армией. Самарская дивизия во главе с командармом Хвесиным, комдивом Захаровым и политическим комиссаром Линдовым на 5 часов опередила Железную дивизию Гая, задержавшуюся на переправе через Волгу. Ходатайствую о награждении Самарской дивизии Красным почетным знаменем имени ВЦИК. Подтверждаю геройскую храбрость и воинственность частей дивизии, прошедшей с непрерывными боями по осенней непролазной грязи и слякоти свыше 200 километров».


После волжской победы войска Восточного фронта возглавил новый командующий — Сергей Сергеевич Каменев. Опытный, мудрый и хладнокровный, он нашел в лице Кобозева достойного соратника. Были моменты, приходилось оспаривать поступавшие из центра распоряжения о передислокации войсковых частей,— «новичку» протестовать перед прямым начальством несподручно, а «старожил», менее связанный субординацией, мог себе это позволить. Петр Алексеевич настойчиво доказывал, что Востфронт следует не ослаблять, а усиливать техникой и людьми. И это принесло пользу: советские войска через короткий срок продолжили наступление, освободив в январе 1919 года Оренбург и Уральск. Первый город взяли части Железной дивизии Гая, получившей к тому времени порядковый номер 24, а столицу уральского казачества освободили полки бывшей Самарской дивизии, ставшей 25-й, под командой молодого начдива Г. К. Восканова. Открывалась близкая перспектива соединения с Туркестанским краем.

Связь его с Туркестаном была кровной и крепкой. Еще весною, прибыв в Ташкент с правительственным мандатом чрезвычайного комиссара, он энергично провел ряд мер по укреплению органов Советской власти, формированию войсковых частей, налаживанию народного хозяйства. Человек в высокой степени справедливый и чуткий, он завоевал большой авторитет среди трудящихся. Когда на V краевом съезде Советов 1 мая 1918 года было провозглашено образование Туркестанской Автономной Республики как составной части РСФСР, председателем ее ЦИК единодушно избрали Петра Алексеевича. И хотя обстоятельства заставили переключиться на военные дела, он и в эти критические месяцы не забывал про свой пост первого президента Туркестана.

Два последующих года (1920 — 1922 гг.) Петр Алексеевич работал в Наркомате путей сообщения, отдавая силы и опыт налаживанию железнодорожного транспорта. Затем его откомандировали на Дальний Восток, где он занимал руководящие посты председателя Совета министров ДВР и председателя Дальревкома. Когда Дальневосточная республика свою временную роль сыграла и все противники в том регионе были побеждены, П. А. Кобозев вернулся в Москву. С 1923 года в течение 18 лет он находился на научно-педагогической работе. В конце 20-х годов занимался проблемой освоения хибинских апатитовых руд. При проектировании канала Москва — Волга разработал и обосновал свой, более экономный вариант трассы - Дмитровский.

Скончался Петр Алексеевич 3 января 1941 года в возрасте 63 лет

Жохов М. А.

<< Назад   Вперёд>>   Просмотров: 2953


Ударная сила все серии

Автомобили в погонах
Наша кнопка:
Все права на публикуемые графические и текстовые материалы принадлежат их владельцам.
e-mail: chapaev.site[волкодав]gmail.com
Rambler's Top100
X