Фильм Фото Документы и карты Д. Фурманов. "Чапаев" Статьи Видео Анекдоты Чапаев в культуре Книги Ссылки
Биография.
Евгения Чапаева. "Мой неизвестный Чапаев"
Владимир Дайнес. Чапаев.
загрузка...
Статьи

Наши друзья

Крылья России

Искатели - все серии

Броня России

Юлия Кантакузина   Революционные дни. Воспоминания русской княгини, внучки президента США. 1876–1918
Глава 13

   С сожалением покинув городскую квартиру, мы в конце мая выехали за город. Я пообещала провести лето с детьми у свекрови. С большим наслаждением проводила я время зимой, несмотря на войну, а возможно, именно благодаря ей, так как была очень занята. Помимо интереса, который я испытывала к личным делам, связанным с мужем, я приняла на себя обязательство работать в двух госпиталях, основанных женами офицеров Кавалергардского полка и дворянством Петрограда. А также стояла во главе Комитета офицерских жен и матерей, занимавшегося снабжением нашего полка предметами первой необходимости. Все это занимало у меня немало времени. А для ежедневной работы я с большим энтузиазмом посещала мастерскую по производству перевязочных материалов, устроенную императрицей-матерью в Аничковом дворце.

   Эти собрания были немногочисленными, непринужденными и уютными. Все их участницы находились в добрых отношениях, и наша хозяйка, императрица, часто заглядывала, чтобы проверить, как у нас дела, и всегда приободряла и хвалила. Наш труд оканчивался подаваемым в пять часов чаем, и мы расходились по домам с приятным чувством исполненного долга и сознанием, что нас высоко ценят! Наша хозяйка иногда надевала один из больших белых фартуков и присаживалась на час поработать за длинный стол, складывая или упаковывая перевязочный материал. Она очень возмущалась по поводу изменения названия города с Санкт-Петербурга на Петроград и заявляла: «Будто у нас нет других более важных дел, кроме как переименовывать наши города в такое время, как это!» – и замечала, что нынешнему правительству «было бы лучше оставить работу Петра Великого в покое!».

   В эти первые месяцы войны императрица-мать завоевала сердца многих и подорвала здоровье, осуществляя долгие и утомительные поездки по всем госпиталям Петрограда. Она приободряла и помогала раненым, находила средства для семей бедных солдат, а к весне стала работать над тем, чтобы оказать помощь и накормить беженцев из Польши, угрожавших затопить всю страну. Ей хватало мужества и энергии, на губах всегда была ласковая улыбка, а ее манера держаться согревала сердца и привлекала всех к этой спокойной величественной женщине. Она так хорошо понимала свою роль, что, когда пришла революция, все сочувствовали печалям ее величества; люди как высокого, так и низкого происхождения сожалели, что она оказалась среди обреченных на несчастья, вызванные всеобщим переворотом.

   Во время этой первой военной зимы мужество поддерживалось новостями о наших военных успехах; и, хотя больших вечеров не устраивалось, небольшие обеды часто давались в гостеприимных домах.

   К весне я ощутила перемены в умонастроениях в столице. Письма Михаила из штаба великого князя день ото дня тоже отражали впечатления от ужасного отступления. В Петрограде общая и личная печаль была чрезвычайно велика, веселье, характерное для зимних собраний, покинуло нас раз и навсегда. Ходило много слухов по поводу «оккультных», или немецких, сил, начавших влиять на события, многие ощущали дурные предчувствия по поводу будущего, создавалась атмосфера, в которой трудно было жить. Формировались новые партии, и было все труднее находить правильный курс среди водоворота подозрения.

   Июнь и начало июля муж оставался в штабе, по-прежнему страстно желая отправиться на фронт, в то время как я находилась за городом. В конце июля его внезапно назначили командиром его величества императорского Кирасирского полка; это был великолепный отборный полк, превосходно укомплектованный офицерским составом и уже прославившийся в ходе войны своей дисциплиной и храбростью. Кантакузин пришел в восторг. Он поспешно покинул штаб и отправился в Петроград, телеграфировав мне с просьбой приехать, поскольку ему предстояло провести там какое-то время, пока его назначение не пройдет через несколько департаментов военного министерства. Если он поедет на фронт, нам следовало кое-какие дела привести в порядок.

   1 августа 1915 года Дума собралась в большом зале Таврического дворца[88]. Ее членам предстояло выслушать доклады министров по поводу положения дел в армии и правительстве, и все надеялись, что они проявят лояльность и поддержат последних. Тогда обновленные силы влились бы в действия кабинета по поддержанию армии, помогли ей с боеприпасами и предметами первой необходимости, которых по-прежнему вопиюще не хватало на фронте в результате руководства Сухомлиновым военным министерством.

   Мне всегда казалось иронией судьбы то, что для размещения первого российского конгресса выбрали здание дворца князя Таврического (Потемкина), высокомерного и властного фаворита Екатерины Великой! Могу себе представить, что бы он подумал, если бы увидел некоторых субъектов, оказавшихся в стенах его дворца!

   Но этот день был не для борьбы. Напротив, Сухомлинова, уже давно обвиненного в наших неудачах, наконец отправили в отставку, а на его место назначили пользовавшегося большой популярностью Поливанова, сидевшего в этом же зале недалеко от нас. Этого изменения удалось добиться у императора благодаря упорству великого князя Николая и его группы, на время «немецко-оккультная партия» потерпела поражение.

   Умевший производить большое впечатление председатель Думы Родзянко[89] прошел на свое место, постучал по столу, и тотчас же воцарилась тишина. Его речь была короткой и патриотичной, ее высоко оценили и встретили бурными аплодисментами. Всеобщий энтузиазм стал главной особенностью дня. Затем вышел старый премьер-министр Горемыкин. Здоровье его было подорвано, он был маленьким, согбенным, с тихим невыразительным голосом, но перед этой безмолвной толпой его слова прозвучали ясно и четко. В них звучала надежда на лучшие дни и пожелание монарху проявить силу в защите своих земель, протянуть руки к своим людям, прося их о помощи и обещая им свою. Когда Горемыкин закончил, теплившаяся в каждом сердце надежда превратилась в веру!

   Поливанов побледнел от волнения, впервые выступая перед подобной аудиторией. К тому же он не мог ничем нас порадовать: Варшава была обречена, почти все завоеванные нами провинции вернулись в руки врагов, а кроме того, оказалась захваченной и значительная часть нашей территории. Но, как он сказал, были уже предприняты энергичные меры для приобретения столь необходимых боеприпасов. Он призвал всех объединиться, чтобы поддержать нашу героическую армию. В тот день все присутствующие ощутили готовность сделать это.

   Дважды речи прерывались неопределенными выкриками со стороны двоих небрежно одетых и взъерошенных личностей, сидевших развалясь на своих депутатских местах и даже не вставших, чтобы произнести свои реплики. Про одного темноволосого, чисто выбритого, напоминающего по внешнему виду еврея, мне сказали, что это «довольно красноречивый субъект, но необузданный, с нетипичными взглядами, по фамилии Керенский»[90]. А вторым «предводителем партии горячих голов, всегда нападающих на правительство, был Чхеидзе»[91]. Им обоим суждено было оставить свой след в революции.

   Мы покидали Думу с ощущением того, что, как бы ни были велики наши беды и повлекшие их ужасные ошибки, теперь они будут исправлены. Превосходный кабинет поддерживает теперь престол, и будущее непременно должно быть хорошим. Но дни проходили, и это впечатление постепенно стало угасать. Отступление по всей линии фронта продолжалось. Сдалась Варшава, а за ней другие наши крупные города, где находились небольшие запасы боеприпасов и продовольствия, один за другим они неминуемо переходили в руки врага. Иногда на фронт приходила радостная весть, что привезли боеприпасы, но в таких скудных количествах, что солдаты пробегали по нескольку километров, чтобы успеть ухватить хотя бы часть их, прежде чем их расхватают другие изголодавшиеся руки, жадно протянутые в ожидании раздачи.

   Тот, кто наблюдал за нами в тот период, должен понять, почему по мере того, как положение ухудшалось, семена революции, посеянные немецкими агентами, нашли плодородную почву среди подавленного, но всеобщего возмущения. Причина была не в отсутствии патриотизма или недостатке средств на тот момент. Финансами страны хорошо распоряжались, и Поливанов поспешно отдавал распоряжения. Все признавали проявление огромной энергии и в то же время понимали, что мы платим за прошлые промахи, которые привели к дезорганизации транспорта и административных ведомств, сделав их совершенно беспомощными. К создавшемуся положению привели пагубные интриги темных сил, за что их все от души ненавидели. Эта партия продолжала бороться с сильной преданной группой министров, обладавших такими же либеральными взглядами, как и главнокомандующий, и делавших все возможное, чтобы найти удовлетворительное решение этих ужасных проблем.

   В наши сердца постепенно закрадывалось отчаяние. В один из этих дней я встретилась с женой главнокомандующего, и меня потрясли ее измученный вид и рассказ о том, как ее супруг страдает из-за плохого состояния армии. Он знал, что боеприпасы, которые распорядился доставить на фронт Поливанов, привезут только через несколько недель. Великий князь постоянно сражался с беспомощными властями в Петрограде за то, чтобы улучшить обеспечение солдат; упадок духа, все более усиливавшийся в войсках, тяжелым бременем ложился на его плечи, и великая княгиня опасалась, что ее мужа постигнет нервный срыв.

   Несколько дней спустя я отправилась к мадам Горемыкиной по ее приглашению. Подъехав к ее дому на Островах, я обнаружила множество министерских машин, стоявших перед дверями, больший из двух ее салонов заполнила группа мужчин, оживленно о чем-то говоривших, их голоса время от времени доносились до нас через закрытые двери. Мы с хозяйкой сидели в меньшей комнате, и я со смехом сказала ей: «У вас собралось много народу, мадам. Неужели это собрание Кабинета министров в воскресенье днем?» И она ответила: «Дорогая княгиня, моему мужу внезапно пришлось созвать это собрание. Он очень встревожен мрачными новостями, которые только что получил». Я поинтересовалась, не случилось ли чего-либо плохого на фронте, и она ответила: «Нет, это намного, намного хуже и еще более трагично, я не могу разгласить тайну, но, возможно, они надеются, что им удастся предотвратить это».

   На следующее утро распространилась новость о том, что великого князя уволили с его поста и отправили на Кавказский фронт. Его, правда, назначили наместником, но с очень кратким рескриптом официальных благодарностей. Мы знали, что эту новость сообщил ему генерал Поливанов, умолявший избавить его от столь тяжелой обязанности, возложенной на него. Мы слышали, что весь кабинет предпринял совместные усилия, чтобы предотвратить отсылку из Ставки великого знаменосца России, главнокомандующего, обладающего львиным сердцем. Императрица-мать на время отбросила свое нежелание вмешиваться в политику и попыталась убедить сына оставить великого князя. Все бесполезно! Партия императрицы теперь открыто и агрессивно вмешивалась в политику. Император сам собирался принять командование из рук великого князя.

   Два дня спустя стало известно, что князя Орлова отстраняют от придворной службы, ему приказано сопровождать великого князя на Кавказ. Орлов не получил никаких объяснений подобной немилости. Монарх, которому он прослужил столько лет, не удостоил его ни беседой, ни запиской. Он был совершенно сломлен тем, как его уволили.

   В то время ходило множество нелепых слухов. Конечно, каждый утверждал, будто этот позорный акт осуществился под влиянием Распутина – так он сместил двоих своих врагов, – и шепотом передавались подробности разговоров этого самозваного монаха и тех, на кого он оказывал влияние. По правде говоря, я не верю, что Распутин принимал большое участие в этих событиях, он просто выполнял волю Вырубовой и других, тех, кто устраивал свои дела, прикрываясь именем человека, которого они номинально поставили во главе своей партии. Как только великий князь добился отставки Сухомлинова, в умах заговорщиков он был обречен. Требования, предъявляемые ему со стороны приспешников императрицы, были непомерными из-за чрезвычайной популярности, которой он пользовался по всей стране и обожания со стороны армии. Императору все представили таким образом, будто великий князь нарочно пытался вызвать к себе подобные чувства, чтобы вместе со своими последователями использовать их во вред короне.

   Относительно всего этого один из министров рассказал мне официальную версию, и поскольку чувство долга, присущее императору, широко известно, она кажется мне заслуживающей доверия. Это рассказал мне месье Барк[92], а его преданность и правдивость придают вес этой истории. Он сообщил, что в июле 1914 года, в тот момент, когда была объявлена война, император заявил перед лицом собравшегося Совета министров, что всегда упрекал себя за то, что не отправился на фронт во время Русско-японской войны, не разделил трудности с войсками и ответственность с командирами, и заверил, что во время этой войны не повторит подобной ошибки. Кабинет объединился, чтобы отговорить его от выполнения подобного желания, так как боялись, что он лично подвергнется опасности, а также тревожились, что правительство останется на попечении регента. Им казалось, будет лучше возложить ответственность за все бедствия на кого-то другого, кого можно будет при случае сместить и сохранить высокую репутацию императора. Их аргументы убедили императора, и, поразмыслив, он назначил главнокомандующим великого князя. Мистер Барк полагал, что, возможно, отступление весной и летом 1915 года привело к возрождению прежней идеи, и, возможно, возникло желание заставить армию почувствовать, что он стоит рядом с солдатами, – по-видимому, это отчасти заставило его величество отправить великого князя на Кавказский фронт и самому принять командование на вершине драмы.



<< Назад   Вперёд>>   Просмотров: 2089


Ударная сила все серии

Автомобили в погонах
Наша кнопка:
Все права на публикуемые графические и текстовые материалы принадлежат их владельцам.
e-mail: chapaev.site[волкодав]gmail.com
Rambler's Top100
X