Фильм Фото Документы и карты Д. Фурманов. "Чапаев" Статьи Видео Анекдоты Чапаев в культуре Книги Ссылки
Биография.
Евгения Чапаева. "Мой неизвестный Чапаев"
Владимир Дайнес. Чапаев.
загрузка...
Статьи

Наши друзья

Крылья России

Искатели - все серии

Броня России

Виктор Чернов   Великая русская революция. Воспоминания председателя Учредительного собрания. 1905–1920
Глава 11. Временное правительство и его внешняя политика

   В своих «Днях» Шульгин рассказывает, как во время уличных беспорядков февраля 1917 г. Керенский влетел в комнату Временного комитета Государственной думы, поставил на стол портфель, воскликнул: «Спрячьте их! Это тайные договоры с нашими союзниками!» – и убежал. В общей сутолоке места, где можно было бы спрятать секретные документы государственной важности, не нашлось; портфель сунули под стол, накрытый длинной скатертью.

   Картина складывается весьма символичная.

   Беспокойное наследство старой царской дипломатии, свалившееся на новую Россию, второпях сунули под стол. Эти тайные договоры были заключены с одними союзниками без ведома других. Одни и те же территориальные приобретения были обещаны разным странам одновременно. Позже в Версале победившие союзники потратили уйму времени на то, чтобы разобраться в этой путанице.

   Новая Россия не знала, что делать с таким дипломатическим наследством. Эти договоры отягощали бремя Временного правительства и смущали его демократическую совесть.

   Большевики выдвинули кардинально революционное требование: немедленно опубликовать эти документы, чтобы нанести моральный удар мировой войне. Кадеты, предводительствуемые Милюковым, придерживались противоположного мнения: наследник, принимая собственность завещателя, также принимает на себя финансовые права и обязанности последнего. Россия заключила множество международных договоров и не должна была от них отказываться. Объединенная советская демократия, во главе которой стоял блок социалистов-революционеров и социал-демократов, не могла следовать ни за Лениным, ни за Милюковым.

   Односторонняя публикация секретных документов Антанты до окончания войны или революции в Германии (которая одновременно обнажила бы тайны дипломатии Вильгельма) нанесла бы удар не столько войне в целом, сколько одной из воюющих сторон. Она взорвала бы Антанту изнутри и вольно или невольно сыграла бы на руку Германии Гогенцоллернов.

   Однако советская демократия считала абсолютно необходимым вырваться из сети, в которой царская дипломатия запуталась сама и запутала союзников. Новая Россия была морально обязана отложить на послевоенное время разоблачение всей грязи, бесцеремонной алчности, сатурналии хищнических аппетитов, выраженной в тайных договорах, но только при условии немедленной отмены последних. Изо всех договоров между союзниками должен был остаться в силе лишь один: обязательство завершить войну всеобщим миром, а не эгоистичным сепаратным выходом из мировой войны. Перед новой российской дипломатией вставала труднейшая задача – разработать конкретную позитивную программу всеобщего демократического мира, мира без победителей и побежденных, мира, который не вызвал бы ни шовинистического триумфа, ни ненасытной жажды реванша.

   Для такой внешней политики Милюков не годился. С самого начала войны он все поставил на карту патриотического энтузиазма и умело направлял общественное мнение против стремления к сепаратному миру (которое, к счастью для Милюкова, ассоциировалось с реакционной кликой Распутина). Он относился к союзу с Англией и Францией как к залогу того, что после войны Россия пойдет по их пути развития. Ранее (еще во время Балканской войны) он вдохнул новую жизнь в захиревшее неославянофильство, которое должно было подорвать империю Габсбургов. Он создал обширную программу территориальных приобретений России, включавшую Константинополь, Босфор и Дарданеллы, объединение Польши (в том числе Познани, Кракова, Львова и Данцига (Гданьска) под эгидой России, превращение Восточной Пруссии в еще одну прибалтийскую губернию, присоединение к Украине Прикарпатской Руси и Буковины, а также завоевание Передней Азии, которая когда-то принадлежала Великой Армении.

   Военные неудачи не заставили Милюкова отказаться от завоевательных планов. Как бы союзники ни подталкивали чаши весов в пользу Антанты, победа будет общей, и тогда настанет время предъявить старые договоры. Новые пацифистские идеи не могли сбить его с проторенной тропы. Во всех своих речах Милюков «с жаром подчеркивал пацифистские цели борьбы за освобождение, но всегда тесно связывал их с национальным долгом и интересами России»1. Прочный мир требовал уничтожения военной мощи Германии и Австро-Венгрии, их насильственного разоружения и «организации Европы» победителями. Mutatis mutandis [с соответствующими изменениями (лат.). Примеч. пер.] германские империалисты тоже стремились стать «умиротворителями» и «организаторами Европы» в соответствии со своим «национальным долгом и интересами». Идея о том, что социалистические партии разных стран могут во время войны согласиться на некий генеральный план демократического мира, а потом с помощью политического нажима или угрозы революцией преодолеть сопротивление правительств воюющих стран, заставляла Милюкова только пожимать плечами. Он был искренне убежден, что серьезно верить в такие вещи могут только русские. «Подавляющее большинство социалистов обеих воюющих сторон поддержало точку зрения своих правительств», и никакие конференции в Циммервальде, Кинтале и даже в Стокгольме не смогли и не смогут это изменить. Еще меньше приходится рассчитывать на уступчивость правительств. Милюков был вынужден продолжать внешнюю политику царизма, хотя делал это неохотно: у него просто не оставалось выбора. Единственной альтернативой был сепаратный мир с Германией – иными словами, закамуфлированный союз с победившей Германией. Позже, когда его карту, поставленную на Антанту, покрыли большевики, Милюков спокойно уехал в оккупированную Германию искать спасения в дружбе со вчерашним врагом; это сделал тот самый Милюков, который не колеблясь бросал в лицо своим социалистическим оппонентам обвинение в германофильстве, за что тогдашняя толпа была готова побить социалистов камнями.

   Милюков обеими ногами стоял на хорошо протоптанной тропе старой Realpolitik [реальной политики (нем.). Примеч. пер.]. Его отправной точкой был sacro ego?smo naz?onale [священный национальный эгоизм (ит.). Примеч. пер.], хотя фасад данного здания украшала хвастливая вывеска, гласившая, что эта война «последняя», что она является войной за «освобождение», войной за то, чтобы «покончить с войнами». Советская демократия искала новые пути во внешней политике. Она пыталась положить конец войне не с помощью воинской удачи, а на основании международного права. Она поставила крест на тайной дипломатии. Она призывала народы бороться со своими правительствами за создание мирового сверхправительства и объединение человечества в рамках всемирной организации, которая положила бы конец отчаянной борьбе разных стран за гегемонию. Она хотела того, что тогда называли безумной утопией; однако именно эта «утопия» позволила сделать успешную карьеру способным политикам вроде Бриана.

   Столкновение было неизбежно. Советская демократия опубликовала свое знаменитое «Обращение к народам мира». Она убеждала всех людей сделать честное и героическое усилие и освободиться от военного гипноза, стремиться к миру без победителей и побежденных, без одностороннего диктата и беспомощного подчинения. Она призывала народ Германии, армии которой угрожали революционной России, свергнуть Гогенцоллернов так же, как русский народ сверг Романовых, а затем совместными силами покончить с мировой войной. Однако она объявила о своем твердом намерении защищать военной силой русскую революцию от германского империализма.

   Временное правительство сделало большой шаг вперед, опубликовав собственный призыв к гражданам Германии. «Свободная Россия не стремится властвовать над другими народами, отнимать их собственность и силой захватывать чужие территории. Ее целью является прочный мир, основанный на национальном самоопределении. Русский народ не пытается увеличить свою власть за счет других народов, ограбить или поработить их». Но в конце этого призыва снова упоминалось о «почетных обязанностях перед союзниками». О тайных договорах там не говорилось ни слова; в результате искренность данного обращения начинала вызывать сомнения. Такая дипломатия одной рукой ставила печать на содержании скандальных договоров, а другой продолжала переписывать слова первого царского манифеста об объявлении войны: «Бог свидетель, не ради тщетной мирской славы, не для насилия и угнетения мы берем в руки оружие, но только для защиты Российского государства».

   Милюков сам признает, что двусмысленность этого призыва не была случайной. Он согласился опубликовать призыв, объясняющий цели войны, «только по просьбе большинства». Он «намеренно выбрал наименее обязывающую форму – «не дипломатическую ноту, а призыв к гражданам». Он подбирал «выражения, которые не отменяли бы его прежнего понимания нашей внешней политики и не требовали бы от него никаких изменений этой политики»2. Иными словами, Милюков только согласился сделать вид, что выбирает новый путь. Когда Некрасов попытался убедить представителей советской демократии «считать уклончивые слова призыва уступкой правительства», Милюков «оставил за собой право в случае однобокого понимания этих туманных выражений объяснять их по-своему и толковать в соответствии со своей прежней политикой»3.

   Тонкое искусство, ценное при общении с профессиональными дипломатами, редко бывает полезным, когда имеешь дело с демократией трудящихся. Русские революционные эмигранты возвращались на родину через Англию и Скандинавию; вскоре Чернов сделал в Исполнительном комитете доклад о том, что все коммюнике, интервью и т. п. российского министерства иностранных дел означают только одно: революция нисколько не изменила внешнюю политику и военные цели России; договоры, заключенные царской дипломатией, все еще считаются неприкосновенными; никто за границей не слышал призыва, объяснявшего цели войны; видимо, последний был создан только для «внутреннего употребления». Это подтвердили «социалисты – представители союзников», приехавшие в Россию одновременно. Некоторые из них также представляли свои правительства. Позже Милюков обвинял их в том, что «они стремились к Совету сильнее, чем следовало с точки зрения заключенных договоров и их собственных национальных интересов».

   Если называть вещи своими именами, то даже Альбер Тома [видный французский социалист. – Примеч. пер.] чувствовал, что вопрос о мире сильно усложняется требованием России отдать ей Константинополь и Дарданеллы. Это возбуждало аппетиты других союзных стран; националистические движения требовали соответствующей «компенсации». Тома считал, что отказ России от чрезмерных требований мог бы помочь пересмотреть военные цели других стран, например планы французских шовинистов захватить всю Рейнскую область и раздробить Германию. Как реалистичный политик, он считал, что Германия будет сражаться против таких планов до последнего человека и что, даже если удастся заключить мир на подобных условиях, он будет лишь коротким перерывом перед новой войной.

   Обсудив ситуацию, лидеры Совета решили попытаться уговорить Временное правительство официально сообщить союзникам содержание его обращения с указанием целей войны, придав ему форму дипломатического документа. Они выяснили, что Милюков наотрез отказывается обращаться к союзникам с демаршем относительно пересмотра военных целей и составлять мирную программу, которую можно будет довести до всеобщего сведения. Иными словами, он собирался поддерживать тайную дипломатию, выполнять условия секретных договоров и не желал осуществлять открытые дипломатические шаги под контролем общества.

   Этот отказ положил начало кризису правительства. Между Милюковым и Керенским началась острая политическая дуэль. Казалось, последний принял «циммервальдскую» позицию.

   «Сейчас хозяином русской земли является российская демократия, – заявил он французам Муте, Кашену, Лафону и англичанам О'Грейди, Сандерсу и Торну. – Мы решили у себя в стране раз и навсегда положить конец всем попыткам империалистических завоеваний... Источником энтузиазма российской демократии являются не частные идеи и даже не идея отечества в том смысле, как ее понимает старая Европа, а идеи, которые позволяют нам думать, что мечта о всеобщем мировом братстве скоро станет реальностью... Мы ожидаем, что вы в своих странах окажете на другие классы такое же решительное давление, какое мы в России оказали на свои буржуазные классы, которые теперь отреклись от империалистических амбиций».

   Керенский не преминул указать на то, что в правительстве представляет революционную демократию он один. Это была и правда, и неправда. Он был единственным министром, который также занимал ответственный пост в Совете (заместитель председателя), но официально Керенский не был в правительстве представителем Советов. С другой стороны, он был не совсем один. Даже в вопросе «отечество против гуманизма» у него были два верных союзника – Некрасов и Терещенко. Эти двое представляли собой странный тип «интернационалиста», связанного не с социализмом, а с русским масонством. Славянофильский интернационалист князь Львов и масонские интернационалисты Некрасов и Терещенко, которых поддержал «циммервальдец» Керенский, заставили Милюкова капитулировать – по крайней мере формально. Декларация о военных целях была направлена союзникам как официальный документ. Но даже здесь этот изворотливый дипломат сумел найти выход. Милюков добавил к документу предисловие, приравнивавшее декларацию о целях войны к «высоким идеям, которые постоянно выражают многие выдающиеся общественные деятели в союзных странах». Он заявил, что в России существует «народное стремление» довести войну «до победного конца», получить «санкции и гарантии» (аннексий и контрибуций?), которые сделали бы новые войны невозможными. А в конце документа еще раз пообещал «выполнить обязательства России перед союзниками» .

   Фразы первоначального обращения, которые сам Милюков назвал «уклончивыми», в свете этого комментария стали более чем двусмысленными.

   Постоянное упоминание Милюкова о российских обязательствах уже помогло большевикам добиться принятия резолюции на крупнейших предприятиях Петрограда («Треугольнике», фабрике Парвиайнена и др.), требовавшей публикации тайных договоров, чтобы выяснить обязательства России перед союзниками и решить, совместимы ли они с демократическим сознанием революционной страны. Это стало дополнительным козырем в их игре.

   Нота Милюкова буквально потрясла большинство Совета. Оно расценило это как намеренный удар в спину, провокацию и вызов. В любом случае это был обман. Вместо обещанного обращения к союзникам с отказом от завоевательной политики была сделана попытка растворить предыдущие не слишком вразумительные заверения в море дипломатических банальностей.

   Даже дата ноты Милюкова выглядела насмешкой. Она была подписана 18 апреля по старому стилю, то есть 1 мая по новому. В этот день в России по традиции отмечали праздник международной солидарности трудящихся. 18 апреля по улицам Петрограда прошли грандиозные демонстрации; российский рабочий класс чувствовал себя сильным, как никогда прежде.

   Встревоженный Исполнительный комитет Совета собрался в ночь с 19 на 20 апреля и еще не успел обсудить случившееся, как пришла новость, что Финляндский, Кексгольмский и 180-й пехотный полки, а также экипажи Второго Балтийского флота по собственному почину вышли из казарм и двинулись к Мариинскому дворцу, чтобы арестовать Временное правительство. Во всех рабочих предместьях собираются толпы, готовясь провести демонстрацию в центре города. «Измена! Провокация!» Других слов для характеристики действий правительства у них не было.

   Пришлось принимать срочные меры. К солдатам и рабочим послали делегации, которые должны были убедить их воздержаться от насилия, пока Совет не уладит конфликт с правительством. К счастью, в это время Мариинский дворец был пуст. Собравшиеся воинские части после успокаивающих речей членов Совета послушно вернулись в казармы.

   Вечером 20 апреля Временное правительство встретилось с Исполнительным комитетом Совета. Члены правительства сделали доклады о тяжелом, почти критическом положении страны, словно пытаясь создать впечатление, что ссоры из-за текста декларации – пустяк по сравнению с острой необходимостью предпринять срочные усилия по недопущению неминуемой катастрофы, которая погубит все завоевания революции. С дрожью в голосе Гучков описал трагедию людей его типа; вынужденные выбирать между царизмом и родиной, они нарушили свои клятвы и присоединились к революции, но теперь поняли, что это последнее героическое средство не может спасти страну. Князь Львов сказал, что правительство не цепляется за власть; оно хотело и хочет передать ее вождям Совета, если те думают, что справятся с ситуацией лучше. Представители Совета задумались; в глубине души они чувствовали еще более сильное отвращение к власти и связанной с ней ответственности, чем прежде. Внешне они держались твердо; серьезность общего положения усиливала необходимость в логичной и активной внешней политике. Суханов говорил о том, что каждый день продолжения ненужной войны представляет крайнюю опасность для революционной России. Чернов сурово критиковал всю деятельность министерства иностранных дел. Признав способности своего политического оппонента Милюкова, он сделал вывод, что тот был бы очень полезен на посту министра народного просвещения, но в качестве министра иностранных дел будет оставаться источником слабости правительства и отрыва последнего от страны; публичное подтверждение военных целей царской России делает Милюкова абсолютно неприемлемым для демократии трудящихся. Церетели искал формулу, с которой Временное правительство могло бы согласиться без внутреннего сопротивления и которая в то же время могла бы удовлетворить возбужденное политическое сознание масс.

   Наконец к вечеру 21 апреля согласились на том, что правительство объяснит народу два пункта своей ноты. 22 апреля оно заявило, что упоминание о желании народа «одержать решительную победу над врагом» означало желание победы идеи отказа от завоеваний, а «санкции и гарантии» – не одностороннее наказание побежденных (как сначала поняли в кругах, близких к Совету), а систему международных трибуналов, ограничение вооружений и другие всеобщие меры. Большинство Совета сочло, что настаивать на дальнейшем уточнении формулировок нет необходимости. Оно решило облегчить правительству путь к отступлению. Поражение Милюкова и увеличившаяся вероятность его отставки были важнее слов.

   Но поздно вечером 20 апреля, когда «центристы» Совета сумели успокоить рабочий и солдатский Петроград, буржуазный Петроград тоже вышел на улицу, чтобы оказать моральную поддержку своему министру, которому угрожала рабочая демократия. Милюков говорил с демонстрантами со своего балкона. Когда он сказал, что за криками «долой Милюкова» слышатся крики «долой Россию», буржуазная толпа разразилась долгими и громкими аплодисментами. Эти слова соответствовали старой формуле «государство – это я», непременному атрибуту сильной власти. Но скоро буржуазии предстояло узнать, что в устах штатского такая фраза звучит куда менее грозно, чем в устах человека, плечи которого украшены генеральскими погонами.

   Слуха об этой демонстрации было достаточно, чтобы 21 апреля снова разбудить рабочий Петроград. На сей раз демонстрацию начала Выборгская сторона, где позиции большевиков были особенно сильны. При этом район отказался подчиниться даже Центральному комитету своей партии. Демонстрация прошла под лозунгом «Долой Временное правительство!» Рабочие призывали повторить февральские дни и, возможно, произвести новый переворот. Ленин и его штаб считали это преждевременным и незрелым, но они были беспомощны. Демонстрантов не смогла уговорить разойтись даже делегация Совета, которую возглавлял председатель последнего Чхеидзе.

   Тем временем начали приходить новые тревожные сообщения. Воинские части с артиллерией снова собрались на Дворцовой площади. На этот раз ими руководил командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов. Другие части отказались ему подчиняться, начали митинговать и спрашивать Совет, что делать. Казалось, на улицах и площадях Петрограда вот-вот вспыхнет гражданская война. В тот вечер начались столкновения между демонстрантами, выступавшими за и против Милюкова и Временное правительство. Звучали выстрелы. Красногвардейцы Выборгской стороны решили доказать, что улица принадлежит им, а не буржуазной «хорошо одетой» публике.

   Как всегда, каждая сторона обвиняла в столкновениях другую. Обе подозревали провокацию какой-то зловещей «третьей силы». Кадеты говорили о немцах, действовавших за спиной большевиков, большевики – о монархистах, действовавших за спиной кадетов.

   В этот момент Совет понял, что время слов кончилось и настало время решительных действий. Под его давлением генерал Корнилов был вынужден отменить свой приказ. Артиллерию с Дворцовой площади убрали. С целью предотвратить попытки правых и левых применить оружие все казармы известили, что без приказа Исполнительного комитета, скрепленного его печатью и подписанного конкретным ответственным лицом, ни одна часть не имеет права выходить на улицу. Кроме того, Исполнительный комитет запретил проведение любых демонстраций в течение ближайших трех дней. Автомобили Совета носились по улицам, развозя этот решительный приказ. Затем все стихло, как по мановению волшебной палочки.

   Таким образом, Совет действовал как диктатор, но всего несколько часов и только для того, чтобы предотвратить возникновение гражданской войны. Теперь мы знаем, что Корнилова, как и Крымова, злила беспомощность правительства и что он мечтал «безжалостно очистить Петроград». Но Совет отнял у него эту возможность. Самолюбивый генерал не смог вынести такого позора и подал в отставку. Временное правительство было полностью на его стороне и пришло в ужас оттого, что Совет посягнул на прерогативы генерала. Оно еще раз с негодованием заявило, что «власть командующего Петроградским военным округом остается незыблемой и командование войсками может осуществлять только он». Совет не спорил. Он не стремился к диктаторской власти и воспользовался ею лишь в критический момент, поскольку никто другой не мог сделать того, что требовалось. После этого он вернулся к своим обычным обязанностям, даже не подумав о том, что узурпировал права командующего округом. Это не входило в его намерения и было сделано лишь для того, чтобы предотвратить гражданскую войну. Правительство тоже понимало ситуацию; оно распространило листовку о том, что приказ Совета «был вызван желанием предотвратить попытки отдельных лиц и групп призвать на помощь воинские части». Это было верно, хотя в глазах Совета «отдельным лицом» стал даже командующий округом, заподозренный в чрезмерной импульсивности, которая могла вызвать кровавые столкновения. Временное правительство тоже боялось гражданской войны и не хотело ее. Но недовольство правительства вызывало то, что необходимые меры приняло не оно, а кто-то другой. Это было его трагедией.

   Если раньше подобное можно было только подозревать, то теперь все встало на свои места. Отношения между правительством и Советом определились полностью. С одной стороны была официальная власть, не имевшая реальной силы, с другой – реальная сила без официальной власти; безвластное правительство и «бесправительственная» власть существовали одновременно.

   Этот раскол между властью правительства и реальной силой нужно было преодолеть как можно скорее. Вывод был общим. Милюков как министр иностранных дел представлял для правительства слишком большую угрозу.

   В других условиях пост, потерянный Милюковым, автоматически достался бы Керенскому. Но Керенский совершил чудовищную ошибку: злополучное добавление к ноте не было для него сюрпризом, в отличие от других руководителей Совета. Позже Керенский пытался отрицать, что согласился с этой нотой, но официальное коммюнике тут же разъяснило, что «Временное правительство тщательно изучило ноту министра иностранных дел и утвердило ее текст единогласно». Керенский, популярность которого быстро росла с первых дней революции, впервые споткнулся; казалось, что он находится на краю пропасти. Это было задолго до того, как Керенский смог простить Милюкову момент собственной слабости, в которой он должен был оправдываться даже перед самыми близкими друзьями. В правительстве происходили бурные сцены. Керенский подал в отставку. Генерал Корнилов настаивал на отставке. Отставка Гучкова казалась неминуемой. Но почти ничего не говорилось о самом естественном шаге: отставке Милюкова. В составе правительства возникла группа, которая требовала ухода всего кабинета и создания коалиции с представителями демократического Совета. Она поддержала идею Чернова о переводе Милюкова на пост министра народного образования.

   Тем временем Керенский опубликовал письмо, присланное ему Черновым. Там объяснялось, что революционная демократия отказалась войти в правительство и Керенский сделал это на свой страх и риск. Отметив начало наступления новой эры – эры ответственного участия в управлении страной, – Керенский делал вывод, что революционная демократия (Совет или социалистические партии) делегирует в правительство формальных представителей, которые будут докладывать руководству этих организаций о своей деятельности; Керенский обещал, что отныне это станет его главной задачей.

   Но Совет все еще колебался, не зная, следует ли ему столь кардинально менять прежний курс. На одном из заседаний Исполнительного комитета участие в правительстве было отвергнуто 23 голосами против 22 при 8 воздержавшихся. На следующем заседании оно было принято 41 голосом против 18 при 3 воздержавшихся. Когда это решение прошло, стало ясно, что цензовая часть правительства имела в виду не создание подлинно коалиционного кабинета, а только назначение на вновь созданный пост министра труда какого-нибудь социалиста с громким именем – вроде Плеханова, который своей популярностью мог бы укрепить изрядно пошатнувшийся авторитет правительства и стать живым щитом от атак левых. Переговоры затягивались; много раз казалось, что они находятся на грани полного фиаско, хотя усилия по созданию коалиции предпринимали не только Керенский, Некрасов и Терещенко, но и такой искусный дипломат, как Альбер Тома. В кругах Совета росло убеждение, что принять на себя прямую ответственность за политику правительства можно будет только при условии реального и заметного численного преобладания в кабинете. Проходивший в то время Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов выступил с требованием, чтобы представители Совета получили в кабинете большинство. Кроме того, неудачный эксперимент князя Львова с назначением губернских комиссаров заставил крестьянских депутатов сформулировать требование, чтобы пост министра внутренних дел передали в руки социалистов. Но сделать это без отставки князя Львова было трудно – тем более что именно Львов являлся главным защитником идеи реорганизации правительства на коалиционной основе. Было много споров из-за Чернова; возник кризис, и вопрос о коалиции решался в его отсутствие. Левое крыло социалистов-революционеров требовало, чтобы ему передали министерство иностранных дел; большинство партии считало, что он, как автор программы социализации земли, должен стать министром земледелия, чтобы подготовить земельную реформу. Кадетская партия, не простившая Чернову его победоносную кампанию против Милюкова и участие в международной конференции в Циммервальде, возражала против его ввода в правительство. Наконец Чернов, вызванный из Москвы телеграммой, выразил протест против смены участия в Совете на министерское кресло. Он соглашался войти в правительство при условии включения в кабинет лидера социал-демократов Церетели и назначения на пост министра заготовок, тесно связанных с сельским хозяйством, кого-нибудь из социалистов. Но кадет Шингарев изо всех сил цеплялся за свой пост. Керенский, который совсем недавно «мечтал поднять российскую юстицию на недосягаемую высоту»4, остыл к последней и хотел сменить Гучкова. Теперь он мечтал «поднять на недосягаемую высоту» российскую армию и увенчать ее лавровым венком победителя. Решить все эти противоречия было не легче, чем вычислить квадратуру круга.

   Однажды Некрасов, потерявший надежду на создание коалиционного правительства, предложил назначить диктатора и доверить власть какому-нибудь военному, популярному в обществе и не лишенному политических амбиций. В качестве кандидата он предложил генерала Маниковского. Экстравагантным это предложение только казалось. Оно говорило, до какой степени члены правительства потеряли уверенность в себе. Цензовое правительство не было ни плохим, ни хорошим; оно просто не было правительством.

   Страна нуждалась в правительстве, которое могло бы установить тесный контакт с силами, появившимися во время революции, и использовать эти силы для создания нового механизма, способного перестроить жизнь России. Революцию может возглавлять только правительство, которое движется по непроторенному пути и освещает его, а не тащится следом за революцией, постоянно тормозя ее.

   Первое Временное правительство тщетно пыталось руководить великой революцией так, словно оно имело дело с дворцовым переворотом. Оно могло бы принять революцию, но без ее революционных последствий. В этом и заключалась тайна его неспособности к творчеству.



   В конце концов коалиционное правительство появилось на свет. Лидер социал-демократов в Совете Церетели стал номинальным министром почт и телеграфа, а на самом деле министром без портфеля, ответственным за общую политику. Его близкий друг Скобелев был назначен министром труда. Лидер партии эсеров Чернов занял пост министра земледелия. Керенский получил портфель военного министра, передав министерство юстиции своему помощнику Переверзеву. Народный социалист Пешехонов стал министром заготовок. Эти шесть человек (на самом деле их было меньше) составляли в правительстве меньшинство. Милюкова сменил Терещенко, а Шингарев занял освободившийся пост министра финансов. Все остальное не изменилось.

   На следующем съезде кадетской партии Милюков, отправленный в отставку, с горечью заявил: «Я не ушел, меня убрали». Он предрек новому правительству незавидную судьбу, назвав его программу «слишком неопределенной; в ней скрыт зародыш будущих конфликтов». Милюков был убежден, что «создать ясную и четкую программу такого правительства невозможно; коалиция была компромиссом, парализовавшим правительство изнутри, в то время как прежнее правительство было парализовано давлением снаружи»5.

   В сущности, Милюков был прав. Принимая идею коалиции, люди смотрели назад, а не вперед. Они пытались исправить ошибки прошлого вместо того, чтобы решать проблемы настоящего и будущего.

   На первом этапе революция решала вопросы, общие для либеральной и рабочей демократии. Но либеральная демократия в одиночку несла неимоверную тяжесть революционной власти. Теперь к ней на помощь пришла демократия трудящихся; ее представители торопились исправить положение и впрячься в те же оглобли. Но тем временем возникли новые проблемы, и решить их сообща было уже невозможно.

   Поговорка «лучше поздно, чем никогда» верна далеко не всегда. Беда коалиции заключалась в том, что сочетание условий и проблем, вызывавших ее необходимость, закончилось. В первые месяцы революции люди от думской оппозиции и люди от революции объединились по всей стране, чтобы выкорчевать остатки самодержавного бюрократического режима и создать скелет нового народно-демократического правительства. На первых порах страна нуждалась в формах свободного государства, основанных на общественном законе. Расчищать место для таких форм и создавать их следовало общими усилиями. Но затем встал вопрос о социальном содержании этих форм. И тут двум группам пришлось расстаться. Этапы объединения и размежевания естественно следуют друг за другом. Но при организации правительства эта последовательность полетела кувырком. В период объединенных действий либеральная демократия и демократия трудящихся были разделены, а когда они объединились, настал час их естественного размежевания.

   Хотя представители Совета вошли в правительство, но двоевластие, парализовавшее деятельность правительства и ознаменовавшее собой непримиримость цензовой и советской демократии, никуда не исчезло. Этот дуализм лишь изменил форму: теперь он сказывался в провале планов и намерений обеих разделенных и разнородных частей кабинета. Ни одна из этих частей не была достаточно сильна, чтобы осуществлять собственную политику, однако каждой из них хватало сил помешать партнеру выполнить его программу. Результатом был тупик, который раздражал и утомлял и тех и других. У правительства, которое не могло сделать ничего хорошего и ничего плохого, было все меньше конкретных поводов вызвать чье-то острое недовольство и все меньше возможностей совершить необдуманный шаг. Однако его скудные достижения (точнее, отсутствие достижений) вызывали медленно накапливавшееся неудовлетворение. Части тянули в разные стороны, нейтрализуя усилия друг друга. В результате и те и другие демонстрировали «топтание на месте».

1 Милюков. История... Т. 1.4. 1. С. 84. Как именно Милюков «подчеркивал пацифистские цели», показывает его газетное интервью от 22 марта, где он критикует «мир без аннексий и контрибуций» как «германскую формулу, которую кое-кто пытается подсунуть международным социалистам».

2 Там же. С. 86.

3 Там же. С. 87.

4 Шидловский СИ. Воспоминания. Т. 2. С. 129.

5 Милюков. Указ. соч. Т. 1. Ч. 2. С. 112.



<< Назад   Вперёд>>   Просмотров: 1327


Ударная сила все серии

Автомобили в погонах
Наша кнопка:
Все права на публикуемые графические и текстовые материалы принадлежат их владельцам.
e-mail: chapaev.site[волкодав]gmail.com
Rambler's Top100
X