Владимир Литтауэр. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911—1920. Чапаев.ру - биография Чапаева
Фильм Фото Документы и карты Д. Фурманов. "Чапаев" Статьи Видео Анекдоты Чапаев в культуре Книги Ссылки
Биография.
Евгения Чапаева. "Мой неизвестный Чапаев"
Владимир Дайнес. Чапаев.
загрузка...
Статьи

Наши друзья

Крылья России

Искатели - все серии

Броня России

Владимир Литтауэр   Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911—1920
Глава 10. Набег и отступление

Состояние нашей дивизии после непрерывного двухнедельного наступления, перестрелок и рекогносцировок наилучшим образом передает запись телефонного разговора между штабом фронта и нашей 1-й армией. На вопрос штаба армии, где кавалерия, командующий нашей армией ответил:

– У меня точная информация, что Гурко провел ночь в Генрихсдорфе. Кавалерия измотана, и если мы не вытащим ее оттуда, то можем потерять.

Этот разговор происходил за несколько часов до того, как три полка нашей дивизии начали операцию по кавалерийскому набегу в немецкий тыл. Операция длилась шестьдесят три часа.

Оперативная задача кавалеристов сводилась к установлению контакта между двумя русскими армиями, 1-й армией под командованием генерала Ренненкампфа и 2-й армией под командованием генерала Самсонова. Разрыв между армиями, составлявший порядка восьмидесяти километров, не позволял командующим ежедневно обмениваться информацией. Так 30 августа в штабе 1-й армии были в полной уверенности, что 2-я армия уже миновала Алленштейн, а в действительности накануне 2-я армия потерпела полное поражение. Командующий армией генерал Самсонов застрелился в ночь с 29 на 30 августа. Все русские в Алленштейне попали в плен. Но поскольку мы считали, что 2-я армия ведет бои, то наше появление в немецком тылу было бы очень кстати.

Три или четыре кавалерийские дивизии должны были проследовать к Алленштейну. Гурко получил приказ о кавалерийском набеге днем 30 августа, то есть через двадцать четыре часа после того, как 2-я армия потерпела полное поражение.

Через двенадцать часов до штаба 1-й армии дошла информация о разгроме 2-й армии генерала Самсонова. Приказ об отмене кавалерийского набега пришел в нашу дивизию спустя два часа после того, как мы покинули расположение дивизии. Все попытки направить к нам курьера с приказом об отмене операции потерпели фиаско. В дневное время ни одному из курьеров не удалось пробраться в немецкий тыл.

Для проведения операции в распоряжении Гурко находились три полка; драгуны выполняли особое задание. Примерно два с половиной эскадрона из этих трех полков занимались рекогносцировкой. Таким образом, в распоряжении Гурко находилось всего пятнадцать с половиной эскадронов (которые уже понесли значительные потери), шесть пулеметов и батарея из шести трехдюймовых орудий.

Нам предстояло прорвать немецкий заслон и углубиться примерно на шестьдесят километров, чтобы подойти к Алленштейну. Много небольших разведывательных отрядов были направлены для поиска разрывов в немецком заслоне. Вскоре разведчикам удалось найти неохраняемую дорогу, ведущую через лес. В 4.30 утра началась операция. Без единого выстрела мы проникли в немецкий тыл. Но вскоре мы натолкнулись на немецких пехотинцев, охранявших железную дорогу. Спешившийся головной отряд быстро уничтожил немцев, и мы продолжили движение. По мере продвижения взрывая железнодорожные пути, обрывая телефонные провода, примерно в полдень мы подошли к Алленштейну. Встретив сильное сопротивление, Гурко был вынужден развернуть полки. Для нас явилось полной неожиданностью, что вместо того, чтобы устанавливать контакт между русскими армиями, нам приходится сражаться с немецкими армиями. У нас был приказ войти в контакт с русским гусарским полком, расположенным где-то поблизости; полк имел лошадей серой масти. Гусары по двое отправились в разных направлениях в поисках этих серых лошадей. Вернувшись, они сообщили, что вокруг масса немецких кавалерийских частей, но нет никаких серых лошадей. Несмотря на клятвенные заверения, солдат обозвали дураками и опять отправили на поиски русских гусар. Однако их так и не удалось обнаружить. Позже мы узнали, что этот полк не принимал участие в набеге. У меня впервые закралось сомнение, что нам не на кого рассчитывать.

1-й эскадрон получил приказ прикрывать орудийную батарею. Разомкнутым строем, обнажив шпаги, мы прикрывали левый фланг занявшей позицию батареи. Меньшиков сильно сомневался в действенности подобной защиты, но никто из нас не мог предложить ничего лучше. Вскоре мы поняли, что были правы, когда не стали спешиваться. Наша батарея открыла огонь. В течение нескольких минут они стреляли одни, и единственный немецкий снаряд разорвался на безопасном для нас расстоянии. Гусары пришли в отличное расположение духа; «меткая» стрельба противника вызвала взрывы смеха. Однако наши артиллеристы думали иначе и были абсолютно правы. В следующую минуту немецкий снаряд пролетел над головами и взорвался за нами. Гусары уже рыдали от смеха, отпуская шуточки в адрес «метких» немцев. Но, в отличие от гусар, артиллеристы понимали, что немцы пристреливаются. Командир батареи отдал приказ оттащить орудия, и, не прекращая обстрел противника, с тревогой наблюдал за нашими перемещениями. Мы едва успели расположиться за батареей, как место, где мы только что стояли, было буквально вспахано немецкими снарядами.

Тылы мощной немецкой армии, разбившей армию Самсонова, упирались в Алленштейн. Немцы не испытывали недостатка в пехоте, подтягивая все новые резервы и постепенно оттесняя нас все дальше и дальше. Одна за другой наши спешившиеся линии выходили из боя и отступали к лошадям. Сменив пару раз позицию, батарея в конечном итоге отступила к нашим вскочившим в седла гусарам. Приблизительно в три часа дня наши полки сидели в седлах. Построившись в колонну, мы приготовились к отходу.

В это время головные отряды немецкой пехоты вышли из леса и направились по полю в нашем направлении. Они прекратили стрельбу, вероятно решив, что у нашей маленькой армии, находящейся в глубоком немецком тылу и практически попавшей в окружение, нет иного выбора, как сдаться на милость победителю. Думаю, что они уже рассматривали нас как военнопленных. Пару минут стояла полная тишина. Затем Гурко выехал вперед и, словно на параде, скомандовал:

– Дивизия, направо! Держать расстояние между полками! Вперед! Шагом марш! – и указал шашкой направление движения.

Колонна развернулась. Тут же последовал приказ пустить лошадей рысью, а затем галопом.

Не веря собственным глазам, немцы наблюдали за нашими маневрами. Когда они наконец осознали, что мы ускользаем из их рук, они открыли огонь, но было уже поздно. Наши полки входили в лес; незначительные потери понесли гусары, ехавшие в хвосте.

Возможно, нам бы не удалось так легко спастись бегством, если бы мы предварительно не взорвали железнодорожные пути. Наши разведчики доложили, что поезд с немецкой пехотой был вынужден вернуться обратно. До сих пор не пойму, почему немецкая пехота не могла выгрузиться из поезда и продолжить преследование в пешем строю.

Через пару часов мы подошли к реке с илистым дном. Значит, о переходе вброд не шло речи. Пришлось воспользоваться узкой дамбой. Пока уланы и казаки медленно переходили на другую сторону реки, гусары сдерживали немцев. Когда последний взвод перешел на другую сторону, дамбу взорвали. С этого момента мы были потеряны для немцев.

Темнело, и, поскольку в непосредственной близости от нас немцев не наблюдалось, Гурко посчитал возможным дать отдых солдатам и лошадям. Мы не могли долго оставаться на месте: по нашему следу шли немцы. После двухчасового отдыха мы продолжили движение. Поджидая нас в одном из населенных пунктов, немцы осветили дорогу прожекторами.

Дивизия остановилась в лесу. Разведчиков отправили изучить местность. Вскоре они сообщили, что впереди глубокий овраг. Гурко собрал старших офицеров, чтобы сообщить, что полки смогут передвигаться по пересеченной местности, а орудия придется оставить. Но мы единодушно решили, что не будем оставлять орудия, а понесем их на себе.

Пока старшие офицеры совещались, командиры эскадронов совершили серьезную ошибку: они позволили солдатам спешиться. Измученные солдаты упали на землю и заснули. Когда командир приказал трогаться с места, нам стоило огромных усилий разбудить смертельно уставших людей. Предстояло пройти по сильно пересеченной местности. Только гусарам, помогавшим артиллеристам нести орудия, разрешили спешиться; остальные спали, сидя верхом, обняв лошадей за шею. Понятно, что двигались мы крайне медленно; за три часа нам удалось покрыть только пять с половиной миль. Знакомые с местностью немцы не ожидали, что мы выберем этот маршрут, и на какое-то время опять потеряли нас. Всю ночь мы двигались без остановок.

В девять утра начал накрапывать дождь. Гурко, считая, что нам удалось оторваться от преследования, приказал остановиться и расседлать лошадей. Только солдаты успели расседлать лошадей, как разведчики сообщили, что к нам приближается немецкая армия: пехота, кавалерия, артиллерия. Лошадей оседлали, и усталая дивизия опять тронулась в путь. Наш полк находился в арьергарде, поэтому мы должны были задержать немцев. Известный своей храбростью Гурко пожелал остаться с нами; он всегда выискивал для себя самые горячие точки. Несколько минут мы находились под ураганным огнем противника, а затем, выйдя из боя, поскакали к нашим полкам. Мы не успели проскакать и мили, как на холме, с которого открывался прекрасный обзор на дорогу, появилась немецкая пехота. По всей видимости, они готовились взять нас в клещи. Полк приготовился вступить в бой с немецкой пехотой, но внезапно резко потемнело, и, вместо мелкого дождика, с неба хлынули потоки воды. Дождевая завеса скрыла нас от врага. Мы развернулись и скрылись в лесу, торопясь догнать наших уланов и казаков. И в этот раз удача была на нашей стороне.

Вечером 1 сентября нам показалось, что немцы все-таки упустили нас, и Гурко решил устроить привал. Мы действительно очень нуждались в отдыхе. За тридцать девять часов дивизия в общей сложности прошла порядка ста двадцати километров, а разведчики и того больше. И это не считая нескольких перестрелок и небольшого сражения при Алленштейне. И люди, и лошади еле держались на ногах.

Рано утром нас обнаружил отряд немецких кавалеристов-разведчиков, и нам ничего не оставалось, как двинуться дальше. Мы все еще находились на значительном расстоянии от нашей линии фронта.

Немцы упорно продолжали поиски пропавшей дивизии. То тут, то там появлялись небольшие пехотные и кавалерийские отряды; звучало слово «окружение». Однажды дивизия остановилась на несколько минут: командиры хотели обсудить дальнейший маршрут следования. Наш эскадрон спешился, и Меньшиков с офицерами сели под деревьями. Неожиданно из-за деревьев выскочили два казака на лошадях и закричали:

– Нас окружили!

Мы застыли в молчании. Меньшиков, глядя на наши помрачневшие лица, спокойно заметил:

– Знаете, а ведь, возможно, в этот момент немцы находятся в еще худшем положении.

Сейчас меня ничего не могло обрадовать больше, чем мысль, что кому-то может быть хуже, чем мне.

В полдень Снежков, с которым я уже несколько часов скакал бок о бок, вдруг сказал:

– Я дам три рубля первому пехотинцу, которого мы встретим.

Сейчас пехота ассоциировались для нас со словом «защита»; она гарантировала нам безопасность. Даже сравнительная безопасность может казаться полной, когда на тебя охотятся словно на зверя.

Ближе к вечеру мы увидели бородатого солдата с винтовкой, сидящего под деревом у дороги. Снежков подъехал к нему и протянул три рубля.

– За что, ваше благородие? – удивленно спросил солдат.

– Просто за то, что я чертовски рад видеть тебя, – ответил Снежков.

Сзади засмеялись гусары.

Прошло шестьдесят три часа с начала операции. Уланы понесли самые тяжелые потери; мы же умудрились обойтись без потерь.

Несколько дней мы отдыхали. В дивизию прибыло пополнение взамен понесенных потерь. Спустя три недели доставили первую почту.

Подготовкой пополнения занимался 7-й резервный полк, размещенный в Тамбове. Этот полк обеспечивал нас солдатами и лошадьми. В ходе войны мы получили в общей сложности шесть резервных эскадронов, то есть целый полк. Все вновь прибывшие солдаты и лошади равномерно распределялись внутри нашего полка.

Ходили слухи, что за набег на Алленштейн Гурко хочет представить полк к награде, а выбор награды оставлял за нами. Правда, было непонятно, из чего выбирать; полк уже имел все возможные награды. Кто-то предложил попросить ментики[37].

В мое время в некоторых гусарских полках еще сохранились ментики; сумские гусары носили их до середины XIX века. Предложение понравилось, но возник спор в отношении цвета. Как известно, «на вкус и цвет товарищей нет»; к вечеру перессорились даже лучшие друзья. Мир был восстановлен, когда поступило предложение попросить ментики, которые носили гусары в период Наполеоновских войн: серые с алой грудью. Слухи оказались чистым вымыслом; просто кто-то принял желаемое за действительное. Непонятно, почему мы подумали, что нас должны наградить за этот набег, если мы так и не решили поставленной перед нами задачи.

8 сентября немецкая армия, одержав победу при Танненберге, повернула на север и начала наступление на нашу 1-ю армию. Через пару дней наша кавалерийская дивизия получила приказ присоединиться к вновь сформированной 10-й армии. Мы предполагали, что под прикрытием пехоты без приключений за несколько дней доедем до 10-й армии. Но уже через пару часов Гурко сообщил, что 43-я пехотная дивизия с трудом сдерживает натиск противника. Мы совершили ночной марш-бросок и утром 9 сентября уже прикрывали левый фланг попавшей в тяжелое положение пехоты. Драгуны спешились первыми и присоединились к пехотинцам на линии огня. Следом и наш спешившийся эскадрон занял позицию на левом фланге.

За нашим эскадроном стояла пехотная батарея из восьми трехдюймовых орудий. Бой шел, не затрагивая нас, исключительно на правом фланге. Пренебрегая традициями «славной школы», я крутился на батарее, с интересом наблюдая за действиями орудийного расчета и командира. В какой-то момент немцы, очевидно, решили, что «нащупали» нашу батарею, и открыли ураганный огонь. Их расчет не оправдался: снаряды улетали метров на четыреста дальше цели. Командир батареи мгновенно воспользовался оплошностью немцев и скомандовал:

– Три орудия, пли!

Три орудия вели огонь, три молчали. Немцы «заглотили наживку». Они решили, что три орудия вышли из строя, и принялись с еще большим энтузиазмом стрелять в том же направлении. Через пару минут командир батареи приказал замолчать еще двум орудиям. Теперь только одно орудие продолжало стрелять, а скоро и оно замолчало. Немцы решили, что уничтожили батарею, и, даже если у русских осталось одно орудие, они уже не могут представлять серьезную опасность.

Тут меня позвали в эскадрон. Наши разведчики сообщили о сосредоточении напротив нас немецкой кавалерии и пехоты. Предполагалось, что наступление нацеливается на наш левый фланг. Действительно, не прошло и десяти минут, как замолчала наша батарея, а перед нами появились два немецких эскадрона. Возможно, они не подозревали о нашем присутствии и собирались захватить то, что осталось от замолчавшей батареи. Мы подпустили их поближе и открыли огонь. Немцы в панике бежали, оставляя на земле солдат и лошадей. Однако немецкая пехота тут же начала наступательный марш на наши позиции, но тут «умершая» батарея вернулась к жизни и с нашей помощью заставила немцев отступить. Я не люблю вспоминать те военные эпизоды, когда нам приходилось стрелять в кавалерию; страдания невинных животных, втянутых в борьбу между людьми, – не слишком приятное зрелище.

Этот бой был незначительным эпизодом в крупномасштабном немецком наступлении. Ночью наша пехота получила приказ начать отступление (вместе со всей армией), и Гурко принял решение продолжить движение в направлении 10-й армии. Однако нам опять пришлось приостановиться, чтобы заполнить промежуток, образовавшийся между двумя большими группами русской пехоты, и, соответственно, отступать вместе с ними.

Как-то во время отступления нашей дивизии надо было перейти через небольшую речку, а на это требовалось время. Наш 1-й эскадрон должен был удерживать немецкую кавалерию, неотступно следовавшую за нами. Меньшиков направил один взвод на разведку, а три взвода двинулись по дороге в направлении противника. Вскоре наши разведчики сообщили, что к нам рысью движется немецкий эскадрон. Мы спешились и заняли огневые позиции по обе стороны дороги в канаве. Два наблюдателя приглушенными голосами сообщали нам о приближающемся противнике. Расстояние между нами и немцами постепенно сокращалось, и, когда немецкий эскадрон оказался совсем рядом, Меньшиков поднялся, перекрестился и просто сказал:

– Ну, парни, начнем, помолясь.

Гусары, кто стоя в полный рост, кто опустившись на одно колено, открыли огонь. Немцы понесли тяжелейшие потери; землю покрыли мертвые и раненые люди и лошади. Счастливчикам удалось ускакать.

Мы вскочили на лошадей, двинулись дальше, но вскоре увидели еще один немецкий эскадрон. Немцы, конечно, тоже увидели нас. Мы построились для начала атаки и пустили лошадей рысью.

– Перейти на галоп, – почти сразу скомандовал Меньшиков.

Немецкий эскадрон развернулся в обратном направлении и ускакал, а мы, остановившись, тут же попали под ураганный огонь немецкой пехоты, которая довольно часто следовала за немецкой кавалерией. Пришла наша очередь отступать. Мы поскакали обратно и через какое-то время оказались в довольно безопасном месте, скрывшись за одним из холмов. Пара человек получили ранения. Мы опять спешились, и завязалась перестрелка.

– Достаточно, – посмотрев на часы, сказал Меньшиков. – Дивизия уже форсировала реку.

Мы вскочили на лошадей. Немцы прекратили преследование.

Я был в приподнятом настроении. Наш эскадрон заставил отступить целый кавалерийский полк противника, несмотря на поддержку немецкой пехоты и артиллерии. Один немецкий эскадрон понес тяжелые потери, другой сбежал при виде нашей атаки. Я уже представлял, как получу первую военную награду. Мои мечты прервал приказ:

– Офицеры, к командиру!

Когда мы подъехали к Меньшикову, он сказал:

– Никому в полку не говорите о перестрелке. Не стоит заставлять всех думать, что мы такие храбрецы, иначе нас всегда будут посылать в самые опасные места.

Вот так я потерял возможность получить первый военный крест.

Получение орденов во многом зависело от отношения к наградам командира полка, который представлял офицеров к награждению. Некоторым командирам нравилось, когда грудь их офицеров украшали награды. Другие, вроде Гротена, не придавали наградам особого значения.

– Прошу прощения, – говорил Гротен, – но самое лучшее для вас – не получать одного из этих больших крестов.

Он, конечно, имел в виду могильные кресты. За Ласдененскую операцию Гротен получил высокую награду – георгиевское оружие. Спустя тридцать лет, когда Гротен уже жил во Франции, члены организации «Кавалеристы – кавалеры ордена Святого Георгия», реконструируя историю, написали Гротену письмо, в котором спрашивали, за что он получил орден Святого Георгия. «Прошу прощения, – написал Гротен, – но я сам не знаю за что».

Спустя пару дней наша отступающая дивизия, с гусарами в арьергарде, опять пересекла небольшую речку. Я с несколькими гусарами должен был взорвать мост. В кавалерийской школе мы изучали различные типы мостов и их самые уязвимые места. Сейчас, стоя перед этим деревянным мостом, я пожалел, что с прохладцей относился к этому школьному предмету. Я с тоской смотрел на мост, не представляя, куда следует заложить взрывчатку. Первый взрыв поднял в воздух щепки и пыль; мост остался на месте. Немцы уже бежали по мосту и стреляли в мою сторону, когда прозвучал второй взрыв. Мост опять устоял. У меня не было времени на третью попытку, и я пришпорил лошадь, отрываясь от немецкой пехоты, идущей по мосту.

Это случилось недалеко от Маркграбова, города, рядом с которым мы получили боевое крещение. На следующий день мы пересекли границу с Россией и утрамбованные немецкие дороги сменили на российскую грязь.

– Наша извечная беда – это дороги, – с добродушным сарказмом переговаривались за моей спиной гусары.



<< Назад   Вперёд>>   Просмотров: 2564


Ударная сила все серии

Автомобили в погонах
Наша кнопка:
Все права на публикуемые графические и текстовые материалы принадлежат их владельцам.
e-mail: chapaev.site[волкодав]gmail.com
Rambler's Top100
X