Фильм Фото Документы и карты Д. Фурманов. "Чапаев" Статьи Видео Анекдоты Чапаев в культуре Книги Ссылки
Биография.
Евгения Чапаева. "Мой неизвестный Чапаев"
Владимир Дайнес. Чапаев.
загрузка...
Статьи

Наши друзья

Крылья России

Искатели - все серии

Броня России

Альберт Рис Вильямс   Путешествие в революцию. Россия в огне Гражданской войны. 1917-1918
Глава 12. Война нервов

Быть может, речь Ленина на закрытии Третьего съезда удовлетворила делегатов, но только не нас с Ридом, и в этом мы были более чем уверены, при мрачном свете следующего утра. Дебаты вокруг Брест-Литовска все еще яростно продолжались, умаляя тем самым важность всего прочего. Небольшой фурор произвело объявление о том, что Рид займет пост генерального консула в Нью-Йорке. Большевистские газеты и издания левых эсеров начали всерьез обсуждать, будет ли поднята перчатка, брошенная немцами, или их условия будут приняты, чтобы выиграть «мир ради передышки». В глазах крайних левых Бухарина, Радека, Дзержинского и остальных Германия не осмелится наступать. И все равно, ни одного публичного слова не было сказано Лениным. Это игнорирование теперь казалось странным в его заключительной речи; мы еще не знали о том «заговоре молчания» по сути аргументов, который проявит себя в конце февраля.

Мы спрашивали себя, почему наша первая реакция на эту его энергичную последнюю речь ощущалась так, словно его речь отвечала на вопросы, хотя о них вообще ничего не было сказано. Мы пришли к выводу, что неосознанно мы попали под магию догматиков. Сюда относились Бухарин, Радек, Дзержинский и Иоффе, а также некоторые наши друзья из левых эсеров, которые публично еще не возражали против сепаратного мира, а также большинство знакомых нам анархистов. Не совсем признавая его, мы чувствовали, что сепаратный мир будет предательством интернационального социализма и что Советы должны придерживаться жесткого и в равной степени враждебного подхода к империализму, не важно, к Антанте или центральным властям. Послушав Ленина, мы обрадовались, преждевременно. Предчувствие беды, которое витало над съездом в предыдущую ночь, улетучилось, и мы, как два пожилых государственных мужа, охранявшие революцию, пребывали в надежде на то, что Ленин не становится легковерным.

– Вы – поэт с нежным сердцем, Рид, вот в чем дело, – беспечно сказал я. – У вас нет ни стержня, ни настоящего владения диалектикой.

– А вы должны закончить свои дни как уэльский певец – бард. Может, так оно и будет, – путешествующий трубадур.

Теперь мы во всем разобрались. Ленин, который всегда чувствовал обстановку и держал ухо востро, не желал слишком далеко отрываться от народа («как хороший организатор союзов», – заметил Рид), просто он отдал дань признания на последнем дне съезда воле международной солидарности, которая в то время так сильно овладела психологией русского народа.

– Особенно городским пролетариатом. Однако Ленин по-прежнему «хитрый мужик». Для того чтобы собрать новую армию, требуется время, а это нельзя сделать без крестьян. И никакие международные «журавли в небе» не подойдут для них, чтобы заключить мир сейчас. Кроме того, насколько я понимаю, он не может начать готовить свой народ, пока ведущий орган большевиков расколот. Вероятно, он думает, что время еще не пришло. И каким бы ни было окончательное решение Центрального комитета, им всем придется смириться с ним, и даже Ленину. Рид, из меня и вас получатся ужасные коммунисты.

– Говорите за себя. Тот, кто спорит лучше, обычно выигрывает. Это больше, чем вы можете сказать о Демократической и Республиканской партиях.

– Да, но из меня такой паршивый спорщик, Джон.

Мы решили посмотреть, что обо всем этом думает Петере. Сырой снег грязными, неровными сугробами лежал вдоль улиц, которые не убирались неделями. В воздухе носился намек на оттепель и приближавшуюся весну. Мы вскарабкались по лестнице на верхний этаж старого полицейского участка на Гороховой, где у Петерса был кабинет. Как он истолковывает последнюю речь Ленина? Каждый из нас передал ему свой «анализ».

И каждый он опроверг – без сарказма, мягко, в обычной своей манере. Я ошибался: не высокий настрой съезда вызвал такую речь. «Ленин всегда честен с рабочими». И не то чтобы Ленин просто пошел вслед за большинством на съезде. «Он отвечает на перемены объективных обстоятельств». Миллион бастующих рабочих в Германии – с этим нельзя не считаться.

– Он желает дать возможность Троцкому испытать свои силы и немного потянуть время. Чем дольше он будет вести переговоры, тем больше шансов у германской революции.

Мы подчинились, хотя не все для нас прояснилось до конца.

Ленинские тезисы все еще не были напечатаны, но, прежде чем Рид покинул Петроград (около 6 февраля), Рейнштейн дал нам основную версию ключевых пунктов тезисов в статье «Тезисы по вопросу немедленного заключения сепаратного и аннексионного мира». Лаже название было типичным для Ленина. Никакого приукрашивания, ни претензий на то, что это мог быть какой-либо демократический мир. Рейнштейн присутствовал, когда около шестидесяти вождей петроградских большевиков услышали тезисы 8 января. Вот что он считал ключевыми вопросами: социалистическая революция в Европе обязательно произойдет. Уверенность в окончательной победе основывается на научном анализе. Пропаганда должна возрасти, а также братание на фронте.

Тактика социалистического правительства не может базироваться на европейских правительствах, и особенно Германии, революция произойдет либо через шесть месяцев, либо в другое время.

Вопрос заключается не в том, какой империализм предпочтительнее. Единственное соображение – как лучше всего развить и укрепить социалистическую революцию, которая «уже началась» в одной стране. И это нужно сделать точно, потому что оно пойдет на пользу мировой революции.

Рейнштейн сказал, что вопрос не в том, что на кон поставлена мировая революция, ни одна группа не является предпочтительней другой, это основа всего. Вопрос просто в том, отказаться или принять любой мир. Группа раскололась на три главных лагеря, самую сильную оппозицию Ленину возглавил лидер группы за революционную войну Бухарин. Троцкий уже несколько сместил свою позицию; его роль «третьей силы» была гибкой и напоминала его роль в период его ранней ссылки после 1903 года, когда он переметнулся от меньшевиков к большевикам. Ленин тогда назвал это беспринципностью Троцкого, сказал Рейнштейн. «Но сейчас он нужен Ленину. У него мало тех, кто поддерживает его. И, – с улыбкой проговорил, – он довольно груб с теми, кто у него остался».

На собрании 11 января, когда прошло голосование за инструкции Троцкому, относительно его тактики в Бресте, нам рассказали о двух небольших событиях, которые иллюстрируют сущность характера Ленина. Ленин менял точку зрения в соответствии с изменяющимися обстоятельствами, однако он отказывался смягчать обстоятельства или делать их более благостными. Он два раза делал поправки к речи своих приверженцев. Ленин нуждался в поддержке, но не на оппортунистической почве. Каждый вопрос должен был быть понят окончательно – конкретно и на его принципах. Он обрушивался на остальных яростными обвинениями за то, что они взывали к принципу «революционной фразой», за то, что они демонстрировали принципы. Однако его собственный принцип глубоко укоренился в нем.

– Сталин и Зиновьев – оба попытались прийти Ильичу на помощь, – сухо заметил Рейнштейн, совсем не так любезно, как он обычно говорил. – Сталин сказал, что на Западе революционного движения нет, никаких фактов, только возможность движения. Зиновьев добавил, что, заключая мир, мы укрепим в Германии шовинизм и на некоторое время ослабим революционное движение повсюду на Западе. Но что это лучше, чем «гибель социалистической республики».

У Ленина не могло быть иного аргумента. Сталин не прав. Разумеется, на Западе имеется массовое движение, сказал Ленин, но революция там еще не подоспела. И если партия большевиков изменит из-за этого свою тактику, то мы предадим интернациональный социализм. Зиновьев тоже ошибается: заключение мира не замедлит движения на Западе. Но если мы на самом деле верим, что германское движение немедленно разовьется из-за того, что мирные переговоры будут прерваны, если вопрос стоит о том, чтобы принести в жертву российский пролетариат в пользу германского, тогда мы должны принести себя в жертву, потому что германская революция будет гораздо мощнее нашей и бесконечно важнее.

– Однако это не тот случай. Германия, сказал он, лишь «беременна революцией», в то время как «мы здесь уже родили здорового ребенка», социалистическую республику, которая «кричит во всю мочь».

– Ну, тогда каков конечный результат всего этого? – спросил Рид.

– Он был прекрасен! – ответил Рейнштейн, выглядывая в окно здания Министерства иностранных дел на сгущавшиеся сумерки. На его изрезанном морщинами лице играла улыбка. – О, результат? Троцкий добился своего.

Но Ленин в любом случае перетянул обоих американцев на свою сторону.

Даже Робинс присутствовал на митинге 8 января, где Ленин зачитывал свои тезисы. Гумберг сумел устроить так, что мы туда попали, хотя это не было официальное собрание Центрального комитета, но просто расширенное собрание. Робинс нашел двадцать один тезис Ленина «сокрушительными», однако заметил, что Ленин позволил Троцкому управлять собранием, и позднее спросил Ленина, почему он это сделал. Ленин сказал, что он хотел, чтобы Троцкий отложил мир или спас бы их от него, если бы смог. «Но я хотел, чтобы товарищи знали, о чем я думаю…»

26 февраля в Христиании Рид получил из Америки две телеграммы. Одна была подписана Линкольном Стеффенсом и Луизой Брайант, женой Рида, и в ней было написано: «Не возвращайся, жди инструкций». К этому времени Рид был уже в Христиании, по пути домой.

Вторая была подписана Стеффенсом, писателем и редактором, который сделал Рида своим протеже, когда, оставив Гарвард, молодой поэт отправился в Нью-Йорк, в поисках работы писателя: «Троцкий сделал эпохальную ошибку, усомнившись в настоящей искренности Вильсона. Я уверен, президент сделает все, о чем попросят его другие народы. Если вы можете изменить отношение Троцкого и Ленина, вы окажете интернациональную историческую услугу. Стеффенс».

Биограф Рида, рассказавший об этих телеграммах, неуклюже пытаясь извинить идиотизм Стеффа, чего не сделал позднее сам Стефф, не сказал то, что поведала сама Луиза Брайант за кафедрой свидетеля в 1919 году: что Стеффенс пришел к ней от Джорджа Криля, председателя Комитета общественной информации. Однако Риду не нужно было знать, что на телеграмму Стеффенса вдохновил Криль, и он понимал, что это какая-то дрянь. Он отправил в ответ телеграмму о том, что если группа революционных лидеров, в том силе Юджин Дебс и Билл Хэйвуд, попросят его об этом, то он возвратится в Петроград и посмотрит, что сможет сделать; в противном случае он не подчинится.

Впрочем, некоторое время ничто не угрожало желанию Рида вернуться домой. Сиссон об этом позаботился.

В дополнение к телеграмме, которую Джон отправил Стеффенсу, существует еще один документ, который придает мне уверенность, что, несмотря на наши колебания и отступления, мы с Джоном достигли определенного понимания сложностей Брест-Литовска до отъезда Рида. Письмо Джона Робинсу датировано 11 января 1917 года. (Это показывает, что даже такой хороший газетчик, как Рид, может быть рассеянным, когда речь идет о датах, ибо это был, разумеется, 1918 год.) Письмо, которое я приведу здесь, не упоминает прямо Брест-Литовск, но достаточно ясно дает понять, что Рид не питал иллюзий относительно мотивов союзников. Я также приведу письмо полностью, потому что этот документ также проливает свет на то, под каким давлением находился Рид, когда он пытался сесть на корабль, идущий в Соединенные Штаты, а также характеризует его цельную, бескомпромиссную натуру.

«Мой дорогой полковник Робинс.

Я думал обо всем, что Вы сказали.

Теперь я понимаю, Вы простите меня, если я буду говорить откровенно, потому что я делаю это с большим почтением к Вам и с верой в Вас, а также с величайшим восхищением тем, что Вы сделали в России.

Я ошибался, когда думал, что Ваша главная цель – прежде всего – сокрушить автократию Германии и, во-вторых, укрепить далее законное величие Америки.

Что же до меня, то я работаю на международную демократию снизу – это единственный способ, по которому, по моему убеждению, она может возникнуть. Как Вы знаете, существуют конфликты между этими двумя разными способами мышления. Но я не думаю, что Вы правильно судили обо мне, когда назвали мой способ формулой «смирительной рубашки». Тем не менее…

Теперь я думаю, что эта привязанность к большевикам со стороны союзников вдохновлена радостной верой в то, что Россия снова примкнет к ним со своими военными целями, которые, в соответствии с Вудро и Ллойд Джорджем, все еще немного склонны к Эльзас-Лоррен (Лотарингии), если можно так выразиться. Союзники еще не желают настоящего демократического мира, и, разумеется, Германии это не нужно. Я сам не стал бы сражаться за что-то менее значительное, не стал бы и работать на это. Следовательно, я не стану работать ни на одно из союзных правительств, до тех пор пока оно само не станет в то же время продвигать дело интернациональной демократии. На этом вопросе мы каким-то образом могли бы сойтись.

Я склонен принять некоторые части речи президента как согласие с общедемократическими интересами. Я склоняюсь к этому не ради денег или заявлений посла и т. д.

Я очень ценю все, что Вы сделали для меня, и весьма благодарен за все, что Вы, по собственной свободной воле, скажете в подтверждение того, что я не коррумпирован чьими-либо деньгами – ни германскими, ни американскими – и что я работаю ради того, во что верю сам. Я желаю принести себя в жертву, ради этого я не стал бы намеренно нарушать свое соглашение с Государственным департаментом.

Для меня было бы огромной помощью получить подтверждение от Напыщенного Ничтожества насчет того, что я не являюсь опасным динамитчиком и германским шпионом, каким он описывал меня в официальных депешах своему правительству – и моему тоже.

Разумеется, я должен быть благодарен, если вы оба или каждый из вас честно скажет, что я делал все, что мог, ради дела демократии против самодержавия – Германии, равно как и нашего собственного, – пока я находился здесь. Но я не хотел бы, чтобы меня считали человеком, который служит интересам Соединенных Штатов или другого капиталистического правительства, если бы я мог это сделать.

Позвольте мне добавить, что Вашу личную дружбу и доброту, с которой Вы одолжили мне свои личные деньги, когда я нуждался в них, без каких-либо обязательств с моей стороны, я не забуду никогда. Я мог бы обратиться к вам еще, и я хотел бы верить, что я делаю так, потому что вы – мой друг, для которого я буду делать все, что смогу, и не потому, что хочу вымогать у вас деньги.

Искренне ваш Джон Рид» 60.

Посол Фрэнсис инициировал движение за то, чтобы назначение Рида консулом было отменено, и попросил Робинса попытаться убедить советское правительство, что это неразумно. Робинс попросил Гумберга, и, разумеется, Гумберг с восторгом взялся за эту обязанность. Поэтому я не доверяю словам Сиссона, что Гумберг делал это по его поручению. Кеннан пишет, что Гумберг говорил, будто он сам сказал Джону, что отменил назначение. Фрэнсис и Сиссон заявляют, что Рид заранее знал, прежде чем покинуть Петроград, что он не будет консулом. Я не помню, чтобы Джону об этом официально сказали в Петрограде, но, поскольку я никогда не был уверен, насколько серьезно он относился к этому посту, который они состряпали вдвоем с Троцким, может, я просто забыл. В моих записках есть только фраза, что «Рейнштейн сказал нам», что произошло, но записки эти не датированы, и в них нет никакого указания на то, что «нам» означало Рида и меня. Хотя, на деле, так и было. Позднее я понял, что на родине рассказ об отмене назначения был напечатан только 18 февраля в газете «Нью-Йорк тайме». Под лондонской строкой, где пишется дата, время и т. д., был помещен рассказ под заголовком «Рид не будет консулом?», в котором было написано, что в «задержавшейся депеше из Петрограда» говорится, что Рид уехал из Петрограда как частный гражданин, а его назначение отменено. Эта история намекала на «предыдущую депешу из Стокгольма», в которой было написано, что «Рид прибыл туда по пути в Нью-Йорк, чтобы занять должность консула».

Фрэнсис снабдил Рида письмом, в котором давалось указание офицерам паспортного контроля и цензорам пропускать его без досмотра бумаг, пока он не доберется до дома, где – в письме об этом ясно давалось понять – они будут тщательно исследованы. Об этом факте Сиссон не упоминает, когда хвастается своими подвигами. Очевидно, Сиссон и большинство американского штата знали о письме Фрэнсиса и, таким образом, знали, что бумаги Рида по его приезде будут проверены. Однако это было не слишком хорошо для Сиссона.

Сейчас невозможно распознать истинный мотив для такого мстительного акта, каким был поступок Сиссона. В любом случае это доставило Сиссону удовольствие, судя по его словам, опубликованным через много лет после событий, где он вспоминал, что именно он организовал задержание Рида в Христиании61 .

Рид прибыл в Христианию (между прочим, Христиания – прежнее название [с 1624 по 1924] города Осло, т. е. столицы Норвегии, а не Швеции. Фактическая ошибка автора. – Примеч. пер.). Рид прибыл туда 19 февраля (русский календарь к тому времени стал таким же, как на Западе). Пароход, на который у него был взят билет, отплывал в Нью-Йорк 22 февраля. Консул в Христиании сказал Риду, что Государственный департамент приказал ему задержать визу Рида. Он не был арестован, просто он не мог попасть домой – до самого апреля, когда отплывал следующий пароход. Рид снял комнату и начал писать книгу – «Десять дней, которые потрясли мир».

Сиссон приводит две версии, примерно по тридцать отдельных листов или менее, почему он взял на себя хлопоты проследить за тем, чтобы Рид находился в ссылке в Христиании два месяца. Обе версии тщательно сформулированы, но судя по первой видно, что он, похоже, боялся, что Рид станет служить консулом, когда приедет домой; во второй написано, что ни у кого не было намерений сделать Рида консулом и что все это был трюк, направленный, разумеется, лично Сиссоном на то, чтобы Рид вместе с его «бумагами» благополучно добрался до дома.

Сиссон с удовлетворением отмечает, что он сам добрался домой вскоре после Рида и что все бумаги Рида ожидали его для просмотра. Он не объясняет, как именно он совершил сей подвиг. Он пишет, что держал у себя документ о назначении консулом, и добавил, словно это был великодушнейший акт, что вернул Риду его записки. «Красивый и избалованный, я боюсь, что Джон Рид до конца так и не стал взрослым». Проливая крокодиловы слезы о судьбе Джона, он добавляет: «Бедный, блестящий, несчастный Рид!»

Да, требовалось много нервов, чтобы преследовать Джона Рида, но гораздо меньше, когда он умер. Сиссон ждал до 1931 года, чтобы рассказать об этом.

Я полагаю, что Льюис Ганнет написал самый действенный ответ на клеветников Рида, друзей или врагов, которые вернулись из России в 1918 году. «Он начал называть себя коммунистом; старые друзья говорили о нем, что он – хороший поэт, испорченный политикой, что было не совсем правда: вся политика, и особенно революционная, для Джона Рида была поэзией» 62.

Интересно, что Сиссон ни в каком вопросе в своей книге не касается того дела, какие свидетельства раздобыл Гумберг, чтобы добиться отзыва назначения консулом, и он даже не упоминает, как он выполнил свою миссию. Макс Истман написал более интересный и живой рассказ об аннулировании консулата, чем мой, в своей заметке он описывает, как Гумберг крадет свидетельства из ящика стола Джона. Я впервые касаюсь этого дела в изданном материале, и я делаю это сейчас потому, что биограф Джона почти не коснулся этой заметки, а другие статьи слишком тенденциозны, чтобы не сказать – откровенно злонамеренны.

И поскольку выдающийся историк Кеннан отводит примерно шесть страниц в своей заметке об отзыве назначения Рида консулом и находит два документа, имеющие к этому отношение, такого инкриминирующего характера, «что они потрясли Ленина», и я оказался в положении защитника человека, который в защите не нуждался.

Откровенно говоря, все, что связано с тем, кто и почему говорил о деле с назначением консулом, мне казалось совершенно неважным, если бы это не приняло новый оборот, начавшийся с выступления критика, который был более радикальным, чем Ленин, и в то же время оправдывал политику Соединенных Штатов, пороча Джона. Я друг Джона. Я был там. И знаю очень много из того, что происходило, но если я чего-то не знал, то не мог прочитать мысли Ленина. И я знал Джона. И не разрешить этот вопрос сейчас было бы стыдно.

Прежде всего, поскольку единственный «документ», о котором говорит в своей заметке, адресованной мне, Рейнштейн, был написан Джоном полковнику Робинсу по просьбе последнего, то я не вижу резона думать, что Гумберг что-либо украл. Просто он знал, где искать его, – вероятно, в ящике стола Рида. Копии обоих документов теперь хранятся в собрании Робинса в Мэдисоне, штат Висконсин.

В любом случае, я должен сказать, что осталось у меня в памяти относительно обстоятельств, окружающих документ, о котором говорит Робинс. Я не помню число или приблизительную дату просьбы Робинса к Джону. Я помню только, что чета Рид в то время была на мели, поэтому я сужу, что это было прежде, чем мы получили какую-то плату за написание заголовков и статей для отдела пропаганды министерства иностранных дел. Джон тогда отправлял телеграмму в «Массы», чтобы ему заплатили, однако тщетно. Поскольку и в обычные времена у журнала денег не было, Джон решил, что это лишь более чем обычно. Он понятия не имел о проблемах газеты «Массы» с департаментом почт и какое большое число судей ведут следствие над редакторами, и в том числе над ним. Поэтому он направил копию по почте, а не отослал телеграмму, и иногда весело ворчал по этому поводу. Его революционный журнал, жаловался он всем подряд, не мог наскрести денег на телеграммы по поводу единственной в своем роде революции в мире. Редакторы не могли даже по почте сказать ему, что они при первой же возможности вышлют ему мешок картошки и лука, а также копченую говядину.

Кажется, что Робинс и Томпсон, узнав, что концепция революции, поддерживаемая сотрудниками канцелярий и посольств, весьма отдаленно напоминала реальность, и, решив, что это было великое стихийное движение народных масс и что оно продлится, они оживили и полностью пересмотрели и обновили один из своих планов. Это была идея создать газету. Изначально, перед Октябрем, она должна была удерживать Керенского у власти, а Россию – в войне. Теперь они замыслили начать издавать официальную ежедневную американскую газету в Петрограде, которая в дальнейшем поможет американским бизнесменам продавать множество нужных продуктов демократической России, а тем временем сможет создать дружеское отношение к Соединенным Штатам, что, как они надеялись, удержит русских от заключения мира с Германией. Поскольку они были уверены в то время, что смогут добиться de facto, а затем de jure признания новой социалистической республики, этот план не был таким уж нереальным, как может показаться сегодня. Там издавались еще другие иностранные газеты, в том числе «Журналь де Руси», «Антант» и газета на английском языке, «Рашн дейли ньюс». Робинс, естественно, обратился к профессиональному репортеру, осведомленному и в технической стороне дела, с просьбой представить «проспект». Однако Джон смутился. Он шутил по поводу финансов «Масс» и своего обнищания и интересовался, почему Робинс дает ему задание как милостыню. Кроме того, он был очень щепетилен. (Никто никогда, ни с одной стороны, не мог бы сказать, что Джон был как-то связан с газетой, если не считать редактирования. Вряд ли они хотели бы иметь дело с таким ходячим осиным гнездом, каким был Джон, и кроме того, они понимали, что не смогут заполучить его. Поэтому Гранвиль Хикс был в смятении по этому поводу.) Наконец, Рид согласился выполнять техническую работу для Робинса.

Я полагаю, что он должен был делать лишь макет, показывая количество страниц, которые он посмотрел, и образец оформления первой страницы, а также образцы заголовков и тип шрифта и, возможно, размер указанных кеглей. Я слышал, как он ворчал и раздражался из-за того, что подобная рутина, вроде этой, есть насилие над революционной этикой. И не важно, каковы бы ни были цели газеты или ее ограниченный и избранный круг читателей, такая газета заведет народ непонятно куда. И так далее.

Однажды он упомянул, что Робинс пришел к ним в отель, и Рид выложил ему все.

– В любом случае, – торжествующе заявил он, – я сделал макет одной строкой под заголовком: «Эта газета посвящена продвижению интересов американского капитала»!

Я также помню, как была смущена Луиза Брайант, когда она позднее обнаружила, что Робинс засунул банкнот в одну тысячу рублей под какой-то предмет на столе в их комнате в гостинице; однако они взяли его, потому что сидели без денег.

Рейнштейн сказал, что Гумберг отдал «газетное дело» в руки Ленина. Эдмунд Вильсон в своем исследовании «Ленин: великий руководитель» утверждал, что Ленин «был склонен чрезмерно доверять людям», и я соглашусь с этим. В этом случае, впрочем, его доверие касалось Гумберга и оставляло Джона в тени. Естественно, он мог подумать, что Гумберг не заинтересован. Я был уверен, что Ленин взвесил все слова, которые произнес по этому поводу Гумберг, и вряд ли Ленину пришло в голову, что у Гумберга был в этом какой-то свой интерес. Но Рейнштейн мне сказал: «Почему вы доверяете такому человеку, как этот, который один день работает на капиталистов, а на следующий – на революцию?» Но я тогда сказал Рейнштейну: слишком плохо, что кто-то не смог дать ему знать, что между Гумбергом и Ридом плохие отношения. В конце концов, разве нельзя было сказать то же самое об Алексе? Он на самом деле вхож в любые двери. Я не хочу сказать, что он не станет служить им обоим. Но с чего он взял, что Рид работает на двух хозяев?

Между тем к этому времени Ленин уже сделал дело, и назначение консулом было официально аннулировано Чичериным.

Несмотря на то что Сиссон опустил упоминание об этом, Кеннан принимает версию Гумберга, что один из двух документов, которые Гумберг представил Ленину, чтобы добиться отмены распоряжения о назначении консулом, было предложение Рида для газеты, которое он передал Сиссону! Кеннан заявляет, что он просмотрел копии каждого документа и что «оба были на самом деле весьма любопытны и вряд ли могли принадлежать перу Джона Рида».

Экземпляр отпечатанного девятистраничного документа, озаглавленный «Russiches Tageblatt» («Русская ежедневная газета») и датированный 27 ноября 1917 года (а это было лишь через два дня после того, как Сиссон приехал в Петроград из Соединенных Штатов, если предположить, что Рид пользовался западным календарем), хранится среди рукописей Робинса. Они вместе с рукописями Гумберга находятся в архивах Исторического общества в штате Висконсин, в Мэдисоне. На них нет имени Джона Рида, их нельзя отнести к нему ни по одному замечанию или помете, сделанной на них. Страницы напечатаны не так, как обычно это делал Рид (ни одно слово не вычеркнуто значком доллара; фактически, это совершенное письмо, а его опрятность кажется странной, и вряд ли они отпечатаны руками газетчика). Впрочем, вполне возможно, что текст был перепечатан, а некоторые фразы звучат, словно они написаны Джоном, хотя другие – нет. Документ явственно свидетельствует о том, что он подготовлен для газеты на английском языке, а не на русском, как утверждает Кеннан.

Вероятно, это могло быть компиляцией того, что написал Джон, позже переписал и добавил позже, когда Сиссон и Робинс сблизились, потому что в своей телеграмме Крилю от 3 января Сиссон заявляет: «В настоящее время желательно начать издавать нашу собственную газету». Единственное, что звучит явно, не как слова Джона, в документе от 27 ноября, вот эта фраза: «Если Гумберга можно было убедить остаться, то он мог бы сделать замечательную вещь из управления делами. Я знаю кое-что о его записях в Нью-Йорке». Факт состоит в том, что документ полностью безобидный, как безобиден и второй, хотя о нем Кеннан говорит, что «из-за него Ленин, наверное, подпрыгнул». Довольно интересно, что Кеннан не использует ни единой цитаты, прямой или косвенной, кроме уверения Рида (он полагает, что Рида), что газета будет хорошо встречена советским правительством. Он не приводит абзац, который следует немедленно за цитатой:

«Троцкий говорит, что Россия нуждается в капитале для развития и что в несоциалистическом мире Россия не может быть полностью социалистической. Но при настоящем демократическом строе в России иностранному капиталу не разрешат захватить страну и поработить народ, как это было сделано в Египте, в Турции, Мексике и в других странах, находящихся «на задворках». Любое движение американского капитала, откровенно основанного на том факте, что Россия нуждается в средствах, не будет этим самым задушено, а то, что американский капитал нуждается в дивидендах, однако он не станет пытаться душить Россию, будет встречено благожелательно».

В «Декларации» утверждалось, что цель была «способствовать развитию американского бизнеса в России, а также дружбе и взаимопониманию между двумя народами». Декларация заканчивалась следующими словами: «Эта газета безоговорочно признает право русского народа самому определять свою судьбу. Мы подчинимся любым законам, которые русские сочтут необходимым принять. Мы не станем вмешиваться в политику России».

Как видно, даже несмотря на то, что документ в собрании Робинса не содержит слов, которые, как сказал Рид, он не поместил на странице с выходными данными в газете, никто по обе стороны Атлантики не смог бы найти здесь ничего «шокирующего» .

Другой документ, процитированный Кеннаном в его статье о деле, связанном с консулатом (один экземпляр которой находится в Гарварде, в собрании Джона Рида, а другой – в собрании Робинса), был озаглавлен Ридом «Схематичный репортаж». Это отпечатанный обзор, причем имя автора помещено на первой странице (я не сомневаюсь, что это написано Ридом, поскольку несколько слов там вычеркнуты значком доллара), об интервью с левыми эсерами и большевиками, находящимися в правительстве. Это репортаж об их представлениях о будущей торговле и коммерческих отношениях с капиталистическими государствами, особенно с Соединенными Штатами, и нигде статья не заходит дальше действительных отношений, которые поощрял Ленин. Например, те, у кого брал интервью Рид, яростно возражали против каких-либо концессий. Между тем Кеннан процитировал примерно 20 слов из репортажа, состоявшего из более чем 1000 слов, единственный абзац, который можно было, вероятно, неправильно истолковать, и по нему он умудряется создать впечатление, что Рид предает рабочий класс и что об этом якобы сожалеет Кеннан. Вот эта строчка: «…Российское правительство готово признать необходимость установления ограниченного капиталистического государства внутри границы социалистического государства…»

Вряд ли Рид имел в виду «капиталистическое государство», когда предупреждал, что любые капиталисты, имеющие дело с Россией, предпримут усиление в таких вопросах, как конфискация и национализация природных ресурсов; публичное владение землей ради пользы крестьян; социализация банков и «в общем крайние ограничения над капиталом». Иностранный или домашний капитал нужно будет отыскать для строительства железных дорог, но здесь, учитывая общественную пользу, «это будет осуществляться при строгом понимании того, что они должны проходить под контролем правительства и в фиксированные сроки». Все эти интервьюируемые согласились с тем, что компенсация «не должна принимать формы ни концессий (коммерческих или иных), ни предпочтительных коммерческих соглашений».

Разве это звучит как предательство социализма, что, похоже, так беспокоит Кеннана? Примечательно, что, подчеркнув огромную потребность в локомотивах с запасными частями, а также в стали и в чугунных чушках в огромных количествах, Рид добавляет, выделяя свои слова курсивом: «Техники, механики и организаторы железнодорожных перевозок не требуются». В России много опытных механиков и техников, сказал ему будущий комиссар путей сообщения, «а если понадобятся еще люди или знания, то людей отправят учиться в Америку и в Европу». Иностранцы, приезжающие сюда, чтобы управлять железными дорогами или промышленностью, должны постараться управлять всем этим так, как они делают это в своих странах, и «им придется работать с новым источником власти во всех делах России – с контролем снизу» (курсив его).

Позже придет время для создания сложных посадочных и уборочных комбайнов, после того как правительственный план сельскохозяйственного образования принесет свои плоды. А теперь, сказал он, больше всего нужны простые инструменты, лопаты, совки, плуги, мотыги, вилы, топоры и легкие в обращении трактора.

Он отводил первое по важности место вопросам, которыми занимался отдел общественного благосостояния и которым управляла наш друг Коллонтай. «Прежде всего, русские люди должны получить еду, особенно консервы в банках, башмаки, одежду и огромное количество молока для детей – и немедленно» (курсив Рида).

Кеннан предполагает, что, возможно, «любопытные предложения Рида были сделаны, в сдержанной манере, в качестве средства, которым следовало возбудить аппетит американских финансистов и убедить их, что у американского бизнеса в России есть будущее, даже под властью большевиков».

Если они были «сделаны в сдержанной манере», и так далее, то разве не знал об этом Ленин и разве он был так же потрясен? Такое можно написать лишь при условиях, что он честно не ведал о позиции Ленина. Я процитирую, что Ленин сказал Луизе Брайант в поздние годы, в записях, которые в собрании Джона Рида отмечены как первое интервью, данное Лениным после блокады: «Я сказал американцам, в частности полковнику Робинсу, в начале 1918 года, что в интересах Соединенных Штатов находиться в дружеских отношениях с Советской Россией. Еще давно я указывал на желательность торговых отношений и с нашей точки зрения, и с точки зрения Америки. Мы предложили концессии иностранному капиталу. Американские бизнесмены прибывают сейчас в Москву, соглашаются с нами. Помимо политических вопросов остается простой факт, что Америка нуждается в сырье, а нам нужны американские товары».

Всего лишь через несколько дней после того, как Рид уехал из Петрограда, я натолкнулся на молодого Алена Уордвелла. Уордвелл и Тэчер были помощниками Робинса, и Гумберг окрестил их «большевиками с Уолл-стрит». Я был рад увидеть его.

– Что нового у Сиссона? – спросил я. – Что он сейчас вынюхивает?

– Что, разве вы не слышали? Кажется, они с Робинсом поссорились. Сиссон сделал открытие – Ленину платят германцы. У него есть какие-то проблемы, которые подтверждают именно эту версию. Как сказал Робинс, когда он первоначально беседовал с Троцким: «Мощный особый немецкий агент». Сиссон и посол очень сблизились.

– А где Гумберг?

– О, больше он не работает на Сиссона, только на полковника. Я подозреваю, что Гумберг на одной сцене между Робинсом и Сиссоном. Шеф позднее сказал, что, именно когда ситуация стала наиболее напряженной, он отвел взгляд от Сиссона и увидел в углу комнаты Гумберга, который «хохотал как гиена».

– Итак, я подозреваю, что Сиссон посылает шифрованные послания в Вашингтон, пытаясь подорвать все, что старается сделать Робинс. Но шеф все еще пытается. Он бросился на встречу с Троцким в тот момент, когда вернулся, чтобы поучаствовать в Третьем съезде, сделал особый доклад Фрэнсису. Я думаю, посол начинает бояться. Он повторяет: «Ничто не заставит меня убежать. И даже если придут немцы, я должен удержать крепость».

Разумеется, мы не приняли всерьез это новое «открытие» Сиссона. Ни одно здравомыслящее правительство больше не верило в миф о германском золоте. Даже если бы мы знали, что Сиссон работает с Семеновым, известным каждому посольству как разносчик сфабрикованных документов, это было бы для нас не важно.

Сиссон указывает 11 февраля как дату своего окончательного разрыва с Робинсом. Его переговоры с Фрэнсисом о Семенове и его попытки раздобыть новые сведения о документах по германскому золоту он относит к 5 февраля. Он говорит, будто Робинс показал ему первый комплект документов по германскому золоту 2 февраля. Вильям Эпплман Вильямс, историк, который усердно изучал собрание рукописей Гумберга и Робинса, утверждает, что Гумберг «получил первый комплект документов для Сиссона», не потому, что поверил в их подлинность, но в ответ на то, что оказалось обычной просьбой удовлетворить любопытство.

Робинс позже свидетельствовал перед субкомитетом по гуманитарным делам: «В России имелись еще сфабрикованные документы того или иного рода, каких не было ранее в человеческой истории. Это были фальшивые бумаги старой охранки, тайной полиции, поддельные бумаги против революционеров и такие же фальшивые документы революционеров против охранки. Паспорта и письма фабриковались в огромных количествах. Невозможно было бы переварить все это за миллион лет. Я мог бы доказать все, что угодно, этими документами, которые вам нужны».

В написанной Сиссоном книге спустя год после того, как он окончательно выпустил в свет документы в сенсационной серии (второе издание которых заняло всю первую страницу одной из газет Сан-Франциско в тот день, когда я приехал туда, то есть 16 сентября 1918 года), он пытается воссоздать все, чего этим документам недоставало в смысле подлинности в одном самом пикантном абзаце. Он пишет, что у него появилась уверенность в том, что Ленин был германским агентом, в тот день, когда они с Робинсом брали у Ленина интервью 11 января (или 30 декабря по старому стилю).

Когда это с ним произошло? Очевидно, не 11 января, по крайней мере, об этом не упоминается в его «серии писем», которые он начал писать своей жене 13 января. Он цитирует письмо, состоявшее из более 1500 слов, в основном содержащее неофициальную болтовню в одном месте. Он пишет, что в первый раз, когда они с Робинсом повстречались с Лениным, он сам некоторое время «имел свои каналы, добирающиеся до каждого кресла власти, и я маскировался, как газетчик… Даже по этому случаю я пришел лишь как глава американского Пресс-бюро».

Он описывал Ленина: «невысокий, с редкой бородкой, с рыжеватыми волосами и с бакенбардами, с маленькими, проницательными глазами, круглым лицом, улыбчивый и добродушный, когда он хочет быть таковым. А в этот раз ему этого хотелось». А по поводу реакции Ленина на речь президента из четырнадцати пунктов, помимо цитирования благожелательного замечания Ленина, Сиссон пришел в восторг:

«Он был рад, как мальчишка, гуманным словам президента о России и тому, что президент признает справедливость целей большевиков.

– И все равно меня называют германским шпионом, – сказал он и поднял вверх ладони рук.

Единственное, что он покритиковал, – это колониальный пункт, который является, по его мнению, самым слабым местом данного послания. Когда он безошибочно обратился к этому пункту, я понял, что у него есть дар находить трещину в любой броне. Однако он не был фанатиком и подошел с практической стороны к тому, что слово «справедливый» можно повернуть в направлении к большевикам не в меньшей степени, чем к империалистам».

В письме он продолжает ссылаться на всю хлопотливую деятельность, которой занимался Сиссон после интервью, чтобы напечатать речь президента тиражом примерно два миллиона экземпляров (включая газету «Die Fackel»). А через несколько страниц после того, как письмо заканчивается, Сиссон возвращается к его встрече с Лениным, «которую я описал в своем письме так, какой она была», добавляет: «В недавней ретроспективе, вспоминая нашу встречу, я между тем осознаю, что недоверие к Ленину не уменьшилось, несмотря на то что мое уважение к его способностям возросло. На Робинса встреча подействовала по-другому. В нем словно зажегся огонь. Ленин также, очевидно, заметил в нем нечто недоброжелательное. Из общения между этими двумя людьми ничего хорошего не получилось». Он никогда не указывал, когда эта позже пришедшая ему на ум мысль или «недавняя ретроспектива» имела место. Однако он пишет, что они с Робинсом «в какой-то день» – неясно, какой день имеется в виду, – вступили в «резкие дебаты» о Ленине; и если разрыв был отложен, то именно тогда он начался». Затем его собственное внутреннее видение он описывает следующими мистическими словами:

«Когда я обратился к событиям беседы с Лениным, низший слой моей памяти начал посылать наверх послания. Когда они прорвались, оказалось, что я повторяю слова Ленина: «И все же меня называют германским шпионом!» Без всякого поощрения с нашей стороны он заговорил об этом из-за внутреннего побуждения. Мы слышали голос его раздумий. Этот вопрос волновал его против воли.

Ни одно из этих чувств я не отметил в письме, поскольку я предложил моей жене, чтобы она показала письмо Джорджу Крилю, а он мог бы показать его другим. В письме не место анализу умственных проблем».

Он не пишет, чьих умственных проблем, но можно предположить, что речь идет о Ленине.

Он доверился Робинсу, но тот отверг такой вывод. Сиссон говорит, что Робинс предполагал, что Ленин «говорит с видом оскорбленной невинности» (Робинс всегда говорил живописными фразами, образным, ярким языком. Такой язык я не признаю его стилем.)

«Если у какого-либо человека имеется твердая скорлупа, то это – Ленин. Я не могу постичь нежность его оболочки. Вместо этого я мог бы вообразить, что, как диктатор, он чувствовал, что его престижу нанесен ущерб из-за того, что ему вменяли в вину раболепные поступки и что, оказавшись лицом к лицу с двумя такими невинными, беспорочными людьми, как Робинс и я, он воспользовался шансом, чтобы мы заявили о его невиновности, выступили бы в его защиту. Там, где Робинс видел чувствительного человека, я видел расчетливого.

Если Ленин не использовал бы недвусмысленные слова «германский шпион», я ни за что не упомянул бы их по отношению к нему. Это просто хлесткие, популярные слова. Однако они бережно сохранились в мозгу этого создателя хлестких фраз. И в этом их значение».

Я понятия не имею, означало ли это извинение перед американскими налогоплательщиками за все деньги, в какие им обошлась покупка документов, обращенных против Семенова, чтобы вытащить на свет «доказательства», хотя он мог бы прекрасно продолжить читать мысли Ленина.

Если кажется странным, что я собираюсь закончить рассказ о длинных, трехмесячных переговорах о мире в Брест-Литовске такими ничтожными вопросами, то это лишь потому, что они были использованы для того, чтобы подстегнуть настроение американцев в пользу интервенции. Верно, что к ним отнеслись с изрядной долей подозрения, поэтому наделенные высшей властью крючкотворы были привлечены для того, чтобы заставить академический комитет одобрить эти документы, а пространное признание с его стороны, оставленное Сэмом Харпером, делает мучительным чтение всего этого. Локкарт, к счастью, не был таким «беспорочным», каким себя рисует Сиссон. Не упоминая Сиссона по имени, Локкарт описывает «одного американского офицера разведки», чей «главный вклад в войну – это покупка пачки документов, настолько хорошо сфабрикованных, что далее наши спецслужбы ничего не могли с ними сделать».

10 февраля, как раз за день до того, как Рид уехал из России, Троцкий привез делегацию из Брест-Литовска. Троцкий после яростной атаки на интриги германцев сделал, наконец, вывод в своей декларации, что «Россия отказывается подписать аннексионный мир и со своей стороны объявляет состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и в последнюю очередь с Болгарией». Троцкий и делегаты вернулись в Петроград, очевидно чувствуя не только свою правоту, но удовлетворение оттого, что они сбили с толку своих противников. За день перед тем, как покинуть переговоры, они узнали, что в тот день центральные власти и Рада подписали сепаратный мир, в котором Рада давала германцам карт-бланш на получение украинского зерна. Это был день рождения принца Леопольда Баварского, поэтому мир был подписан под звуки салюта в его честь, данного с разрешения делегации киевской Рады, поскольку по условиям мирного договора город Брест-Литовск переходил к Украине. Все это произошло в тот самый день, когда русские, ссылаясь на хорошо известные победы Советов в Киеве и по всей Украине, настаивали, что Рады больше не существует. Затем произошел захват германцами Моонзундских островов, являвшихся частью Эстонии. Они имели лишь оборонительное значение для Советов, однако в руках германцев эти острова угрожали жизненно важным центрам, в том числе Петрограду.

Я посмотрел на Гумберга, не склонного делать оптимистические прогнозы, желая выяснить, насколько реалистичными они были в нынешнем критическом положении дел в России, ибо Робинс, Садуль и теперь, как я слышал, Локкарт ожидали, что их страны предложат Советам помощь. И если они сделали легитимное предложение, то что тогда?

– Робинс, смотри на вещи реально, – сказал Алекс. – Именно сейчас Троцкий вернулся из Бреста, разыграв козырную карту и проиграв – хотя он так не думает, и все еще сомневается, что немцы станут двигаться вперед. У капиталистов есть шанс повернуть события в благоприятную для себя сторону. Если они этого не сделают, это значит, что они играют с огнем, потому что не имеет значения, что говорит любая фракция в руководстве большевиков, но может получиться так, что большевики выживут с помощью Соединенных Штатов, Британии и Франции или без таковой.

Если мы сейчас отвернемся от них, это будет означать долгий период реакции для нас, потому что, как только мое правительство выйдет на новую дорогу, все ораторы станут защищать ее, и она покатится вперед, и повернуть вспять ее будет ужасно трудно. Сейчас это – перекресток и для Америки, и для России.

Я уклонился от разговора о Риде, однако Гумберг не смог этого сделать. Рид во многом заблуждался, сказал он, но он был прав в одном: он не ошибся в Сиссоне.

Я не мог оставить без внимания это замечание о Джоне. А в чем ошибался Джон?

– О, он совершенно не мог скрывать своих чувств к революции, – произнес Алекс. – Вы, парни, вдруг обнаруживаете, что все революции одинаковы. Никакого понятия о тактике. Ну, вот теперь Рид. Помяните мои слова, он не пойдет в тюрьму, парни из Гарварда в тюрьме не сидят. Но ему до смерти хочется стать мучеником. Он должен провозгласить свои принципы – но как долго это будет продолжаться ? Он наделает много шума, а потом зашипит, как мокрый фейерверк. И все закончится на Уолл-стрит.

– А как насчет ваших старых друзей из «Нового мира», которые стали бюрократами и теперь ходят с портфелями под мышкой ?

Я в первый и в последний раз застиг Гумберга с открытым забралом. Он всегда держался как циничный наблюдатель человеческой комедии, ни во что не ввязывающийся и беспристрастный. Он никогда не претендовал на звание марксиста, не претендует и теперь, не признавал, что его маска скрывала подлинное беспокойство за страну, которую он принял, и за родину. Здесь не было никакого противоречия; по моему мнению, и по мнению Рида тоже, если Соединенные Штаты признали большевиков и Советскую власть, то от этого станет лучше и России, и Америке. И хотя Алекс, а не Рид, закончил на Уолл-стрит, многие понимающие люди сказали бы после его смерти, что всегда держась подальше от всеобщего внимания, этот провокационно таинственный Гумберг играл важную роль в долгих попытках добиться признания Советов.



<< Назад   Вперёд>>   Просмотров: 2032


Ударная сила все серии

Автомобили в погонах
Наша кнопка:
Все права на публикуемые графические и текстовые материалы принадлежат их владельцам.
e-mail: chapaev.site[волкодав]gmail.com
Rambler's Top100
X