Фильм Фото Документы и карты Д. Фурманов. "Чапаев" Статьи Видео Анекдоты Чапаев в культуре Книги Ссылки
Биография.
Евгения Чапаева. "Мой неизвестный Чапаев"
Владимир Дайнес. Чапаев.
загрузка...
Статьи

Наши друзья

Крылья России

Искатели - все серии

Броня России

Павел Долгоруков   Великая разруха. Воспоминания основателя партии кадетов. 1916–1926
Глава 10. Белград. 1922—1923 годы

   После огромного, шумного, крикливого и красочного Константинополя серенькие провинциальные София и Белград производят впечатление маленьких губернских городов.

   Сначала Врангель предполагал поселиться в Софии, и я был туда командирован для подготовки выборов в Русский совет от беженства в Болгарии. В Сербии выборы уже были произведены, а в Болгарии встречались большие затруднения вследствие режима Стамболийского. Я заменил посланного ранее Шульгина. Грязная в марте месяце, плоская, без воды София произвела на меня плохое впечатление. Красивый собор построен на средства государя. На главной улице царя Освободителя – конный памятник Александру П. В Софии застал Кутепова и Шатилова. Я собрал представителей русской общественности и приступил к выяснению способов организации выборов в Русский совет. Порайонных выборов, как в Сербии, невозможно было произвести, и намечались выборы от организаций и групп.

   Я был радушно встречен местной к.-д. группой, председателем которой состоял К.Н. Соколов (Осважный), издававший здесь газету. Около него и этой газеты и группировалась софийская общественность. Софийская группа к.-д. была монархического толка и настаивала, чтобы и остальные к.-д. группы стали таковыми. Я еще из Константинополя писал Соколову о невозможности этого и с формальной стороны, за невозможностью собрать съезд и изменить программу в эмиграции. В партии всегда были идеологи как монархии, так и республики, и конституционность строя и демократичность программы были существенными ее чертами, а не форма правления. Кроме формальной невозможности, пересмотр программы нежелателен и по существу, так как теперь необходимо более широкое объединение межпартийное на тактической платформе, а постановка программного вопроса разъединила бы и членов партии. Поэтому, как я писал, Соколов с софийцами делал ту же ошибку, что и Милюков с парижанами, ставя остро вопрос о республиканизме партии, хотя у Милюкова было к тому более формальных оснований, так как партия перешла в 1917 году на республиканскую позицию. Таким образом, у меня было резкое разногласие с моими софийскими товарищами, что не помешало нам дружелюбно спорить и вместе заседать по субботам вечером в ресторанчике, где особенно налегал на вино Э.Д. Гримм, сменивший вскоре вехи и скакнувший от Соколова к большевикам.

   Небольшая, но сплоченная Соколовым группа осталась одинокой в своей позиции, и остальные к.-д. группы отнеслись отрицательно к ее затее. Как «ни Ленин, ни Колчак» для социалистов, так и Милюков, и Соколов не увлекли за собой К.-д. партию за границей.

   Наш константинопольский к.-д. И. Лукаш при моем содействии издал тогда в Софии первое появившееся в печати описание Галлиполи, талантливый свой очерк – «Голое поле».

   Земский союз продолжал и здесь обслуживать беженцев и армию, а Союз городов, где я начал было работать, открыл в Болгарии несколько гимназий и школ.

   Как только я переехал из плохой дешевой гостиницы в хорошую комнату на Аксаковской улице, Врангель вызвал меня в Белград. Комнату эту нашел мне И.М. Калинников, издававший правую русскую газету и через несколько месяцев убитый в разгаре стамболийщины. Из-за этого же режима Врангель отказался от намерения поселиться в Софии.

   Белград лучше расположен, чем София. Он лежит на холме при слиянии Савы с Дунаем, что напоминает местоположение Нижнего и русскую ширь. Небольшой городок обстраивается и растет, оказавшись после войны столицей втрое увеличившейся страны. По ту сторону и Дуная и Савы была прежняя Австрия и маленький городок Земун, который по сравнению с Белградом носит отпечаток благоустройства и австрийской культуры, как и ближайшие придунайские городки Карловцы, Новый Сад, Панчево. Особенность Белграда – что на весь город всего четыре церкви и сотни кафанов на каждом шагу. В некоторых из них русские балалаечники.

   Я поселился в домике из двух комнат на краю города среди вишневого сада, цветущего весной и с вишнями летом. На диване у меня долго ночевал мой племянник-доброволец, по болезни уехавший из Галлиполи. Сначала он служил в ресторане, а потом работал при паровой прачечной и на сахарном заводе. Останавливались также брат, Олсуфьев и Алексинский.

   В другой комнате жила хозяйка с пятилетним сыном Радко. Она, говорившая на иностранных языках, вдова полковника, дочь генерала, сама убирала мою комнату, таскала воду, колола дрова: подлинный сербский демократизм. Ко мне она благоволила, как к отменному самцу (ударение на а), то есть совершенно одинокому, без хозяйства, тогда как семейных беженцев квартирохозяйки недолюбливали и у них происходили постоянно стычки.

   Сербское правительство щедро помогало беженству, в частности русскому студенчеству. Гимназии русские при помогли сербов были в нескольких городах. (Я принимал участие в заседаниях Согора.) Кроме того, небогатая сербская казна содержала два русских института, кадетские корпуса. Россия не забудет то, что сделала тогда для нас небогатая Сербия и стоявший несменно во главе правительства старик Пашич.

   В державной комиссии играл видную роль М.В. Челноков, у которого я часто бывал, так как вместе с другими столовался у его хозяйки. Как московский городской голова, он был в почете у сербов.

   Малодеятельный К.-д. комитет собирался редко; в нем участвовали к.-д. из Нового Сада и Суботиц.

   Отдел Национального комитета под председательством профессора Салтыкова был, напротив, очень деятелен и собирался еженедельно. В нем, между прочим, деятельное участие принимал генерал Добророльский, которого я встречал на войне, когда он был начальником штаба у Радко-Дмитриева. Потом он перешел к большевикам. Деятельное участие принимал в качестве товарища председателя и С.Н. Ильин, начальник политической части главнокомандующего, понимавший необходимость реальной, не только на словах, связи армии с общественностью. Он, как исключение в окружении Врангеля, был действительно непартийным человеком, вполне разделял надпартийную платформу Национального комитета и ценил поддержку им армии. Вследствие его непартийности правые его недолюбливали, считая его левым. Человек замечательно работоспособный, корректный и самоотверженный (работавший усиленно, несмотря на мучительную болезнь), он был незаменимым помощником главнокомандующего.

   Генерал Миллер, бывший командующий Северным фронтом, сменил начальника штаба генерала Шатилова. Миллер был хороший работник, во все мелочи входивший сам и очень упорядочивший и сокративший расходы по армии. С ним было приятно работать в Русском совете. В политике, как покажет дальнейшее, он разбирался слабо. Кажется, осенью он был назначен представителем Врангеля в Париже.

   Русский совет стал терять свой константинопольский характер. В него вошли выборные от Сербии крайние правые – Скаржинский, Локоть и другие, что придавало окружению Врангеля партийный оттенок и повод к нареканиям. Нужно отдать справедливость этим правым, что в Русском совете они держали себя вполне корректно. Но профессор Локоть продолжал в «Новом времени» усиленную кампанию за смену национальных лозунгов армии – партийными – за веру, царя и отечество. Правда, когда я поднял вопрос о недопустимости для человека, работающего при армии, выступать публично против ее надпартийного знамени и Врангель поддержал меня, Локоть оставил армию в покое в своих статьях. К этому же времени Врангель решил отказаться от политической роли и передать ее в Париж великому князю Николаю Николаевичу. Вследствие этого в середине лета Русский совет, сыгравший известную роль в первый самый трудный период пребывания армии на чужбине, был упразднен и преобразован в маленький чисто технический Финансово-контрольный комитет, членом которого и я остался.

   Все сербское беженство было отлично сорганизовано по колониям правомонархическими организациями, во главе которых стояли Скаржинский, Палеолог и др. Центральные группы жаловались на засилье правых, но мало проявляли активной организационной работы. Правые были недовольны платформой Врангеля, но все-таки его и армию поддерживали. Большую роль у них играл и митрополит Антоний, живший в Карловцах, где ранее собрался злополучный церковный собор, большинство которого с Антонием во главе вынесло чисто политические партийные (легитимно-монархические) резолюции, результатом чего было аннулирование постановлений собора патриархом Тихоном и назначение им младшего в иерархическом сане митрополита Евлогия главой всех европейских церквей.

   Я познакомился с митрополитом Антонием, как председателем Парламентского комитета в Белграде. Он образованный, живой и интересный собеседник.

   Какая атмосфера была в Белграде, видно из того, что правые с «Новым временем» вместо стремления к общему объединению стремились и преуспевали лишь в единении своем партийном; они считали левыми даже таких лиц, как Родзянко и Челноков. Первого так травили и так ему угрожали, что он, к стыду русских, должен был обратиться к Пашичу за разрешением носить револьвер! А ему действительно грозила опасность, если припомнить убийства Гужона и генерала Романовского.

   К чести сербов (и к стыду русских политиканов), когда Родзянко умер, сербы устроили ему торжественные похороны, как председателю русской думы, за счет государства. Они же оказывали ему при жизни и Хомякову материальную помощь.

   Врангель поселился на пригородной даче в Топчидере. Он жил с семьей, со своими престарелыми родителями и детьми. Это были три поколения русской, культурной помещичьей семьи. Сам Врангель до Военной академии окончил Горный институт, а старик барон был известным знатоком искусства и писателем по истории искусства. И дача с большой террасой с видом на Белград и Саву напоминала помещичий дом, а 29 июня и 11 июля самовар на террасе и именинные пироги напоминали русский усадебный уклад жизни.

   Прирожденный военный вождь, Врангель и в частной семейной жизни отнюдь не проигрывал.

   У короля он был только раз, вскоре после своего приезда. Король был с ним очень любезен, интересовался армией, но на этом их отношения и прекратились. Ни он, ни правительство, стесненные международными и внутренними парламентскими условиями, официально не могли к нему относиться иначе как к частному лицу и армию, как таковую, и Врангеля как главнокомандующего признавать не могли. Все, что они могли дать и дали, – это дружественный нейтралитет и гостеприимство.

   Летом состоялась свадьба короля с дочерью румынского короля. Красив был торжественный приезд румынской королевской флотилии с невестой по Дунаю и Саве. Живописен был и кортеж в день свадьбы. Разумеется, не было той пышности, что на наших церемониях, но блеск придворных мундиров заменяли более живописные костюмы представителей многочисленных народностей разросшегося королевства, ехавших верхом (черногорцы, хорваты, мусульмане-боснийцы, далматинцы и т. д.).

   В июле я ездил с комиссией в Катаро продавать англичанам часть серебра Петроградской ссудной казны, вывезенной Добрармией через Новороссийск. Продано было только заложенное серебро, а все вклады сохранены. Из закладов сохранено все имеющее историческое и художественное значение, например известная коллекция монет великого князя Георгия Михайловича, а также все заклады, по которым владельцами их наводились справки после многочисленных публикаций в русских газетах. Всем до известного срока предоставлялось выкупить свои заклады, а те, которые этого не сделали и не заявили о своих закладах, имели и имеют получить за проданные их заложенные вещи сумму заклада в английских фунтах, и лишь сверх этого полученная сумма (довольно значительная) поступила в оскудевшую казну армии на ее нужды по переселению и устройству на новых местах. Эта операция навлекла много обвинений на командование. Была опубликована Финансово-контрольным комитетом подробная записка, почему она с точки зрения юридической, финансовой и политической сочла правильным производство этой операции. Таким образом, все мы наравне с Врангелем приняли на себя ответственность за операцию. Здесь я лишь кратко приведу мои личные политические мотивы и соображения целесообразности.

   Все закладчики могли и могут еще получить известную сумму в размере залоговой оценки. Иначе при неустойчивости международных отношений они могли бы и ничего не получить, например, если бы Сербия признала большевиков и имущество ссудной казны было им передано. А в то время как раз говорили о возможности ухода Пашича и вслед за великими державами-союзницами признания большевиков. С этой точки зрения, по-моему, целесообразнее было бы продать и вклады. На примере «Лукулла» и многих других мы видели бесправное положение русских и русского имущества. При затянувшемся нашем бедствии на долгие годы на это имущество в чужеземных руках, как бы на вымороченное, могла какая-нибудь держава-кредитор наложить запрещение и т. д. И неужели надо было сохранять это имущество с риском, чтобы оно попало большевикам, которые уже ничего не уплатили бы владельцам серебра, раз они не считают, например, нужным вернуть румынам захваченное у них золото?

   Катаро находится на исключительном по своей красоте и природе далматинском побережье Адриатического моря, полном памятников средневековой итальянской старины, так как Далмация была провинцией Венецианской республики. Глубокая Катарская бухта, по которой маленький пароход идет четыре часа, со старыми городками на берегу и на высоких горах, напоминает итальянские озера. В глубине бухты у подножия Черной горы, откуда идет в гору дорога в черногорское Цетинье, как бы прилеплена в огромной скале старая итальянская крепость Катаро, обнесенная рвами и стенами с башнями, в таможенных складах которой хранилось русское серебро. В городке живописная толпа далматинцев и черногорцев.

   Петр I присылал в Катарскую бухту русский флот для обучения, и здесь остались памятники этого. В одном из домов Катаро находится статуя Петра, но совсем на него не похожая. В маленьком городке Перастро, в который мы ездили на лодке, в думе находится портрет Петра и картины с изображением флота. В Перастро, как, вероятно, и в других городках, находится ряд итальянских необитаемых дворцов, густо заросших плющом, которые можно купить за 3—4 тысячи франков.

   Кропотливая процедура сдачи серебра англичанам (взвешивание и проч.) и окончательная торговля с ними продолжалась около недели. Спасением в июльскую жару было купание в море несколько раз в день.

   Грустно было погружать ящики с русским серебром на английский пароход и смотреть, как он отчаливает. Но вот еще один из многочисленных мотивов продажи серебра: было несколько случаев покраж, и одна со взломом, несмотря на то что склад таможни оберегался сербским караулом. Охрана и администрация ссудной казны стоили недешево армии.

   Из Катаро я заехал на два дня еще покупаться в живописный Дубровник (Рагуза) на далматинском побережье. Это сохранившийся венецианский городок, полный итальянского ренессанса, со старыми церквами, монастырями и дворцами. Славянское население Далмации преимущественно католическое. Чудная растительность, живописные острова, благоустроенный австрийцами курорт с современными большими гостиницами и хорошими шоссе. Здесь же сохранился живописный полуразрушенный дворец русской княжны Таракановой.

   На обратном пути по гористой узкоколейной дороге я заехал в Сараево, представляющий из себя смесь современного австрийского города с турецким. Значительная часть боснийцев – славяне, предки которых были обращены турками в мусульманство. В Сараеве, Дубровнике и городках Катарского залива – обширная русская колония. В Дубровнике и Герцеговине – школы Согора.

   Войскам русским жилось на новых местах нелегко, особенно в Болгарии. В Сербии их устраивали на тяжелые лесные и шоссейные работы, а часть (кавалерия) была взята на сербскую службу в пограничную стражу, причем, например, на албанской границе приходилось жить в дикой местности в уединенных пикетах, а офицеры служили нижними чинами под командой сербских офицеров и унтер-офицеров.

   В Болгарии многие работали в угольных копях Перника, а отчасти были разбросаны маленькими группами и в одиночку на казенных и частных работах и местах. В таких случаях командование задавалось целью в центре района устраивать ячейку-околоток, в котором заболевшие и безработные могли получить приют, лечение, устраивались библиотечки, церкви и т. п. Таким образом, и разбросанные чины имели тяготение к своим полковым ячейкам, где сохранялось и их боевое знамя. И все люди в рассеянии были зарегистрированы и дорожили этой регистрацией и зачислением в свою часть. И в рассеянии это была армия. Тут свершилось чудо № 3, пожалуй, самое чудное из чудес. Если в Галлиполи и на Лемносе трудно было сохранить армию как таковую, то в таком рассеянии поддержать воинский дух и даже воинскую дисциплину было прямо невероятно. К тому же в Болгарии воцарилась стамболийщина. Диктатор Стамболийский с партией земледельцев были верными друзьями большевиков, которые являлись здесь хозяевами положения. Началось преследование наших контингентов. Были высланы Кутепов, все высшие командиры и даже Соколов, мирно читавший лекции в университете, как редактор белогвардейской газеты. Но образцовая организация наметила ряд заместителей командиров, и по мере, как те выселялись, их заменяли другие, до совсем юных включительно. Стамболийцы, подстрекаемые большевиками, боялись, что русская армия примет участие в перевороте против них. Последовал ряд репрессий и провокаций, чтобы втянуть контингенты в беспорядки, ночью подбрасывалось оружие, чтобы доказать их причастность, их привлекали к суду. Было несколько случаев убийства русских. И тем не менее не было ни одного случая, чтобы чины армии пошли на провокацию и нарушили дисциплину. Они, в неимоверно тяжелых условиях трудовой жизни и удручающей обстановке бесправия, беспрекословно исполняли приказ Врангеля не вмешиваться в болгарские дела, несмотря на разобщенность со своим вождем и непосредственными начальниками. В это же время был убит отважный генерал Покровский, готовивший (помимо Врангеля) партизанский набег в Россию.

   Этот тяжелый период «болгарских зверств», продолжавшийся до переворота и убийства Стамболийского, армия выдержала с честью. Потом командный состав вернулся, отношение правительства стало благожелательным к русским воинам, и они могли уже спокойно продолжать свою трудовую жизнь. Но само население болгарское и в самый разгар стамболийщины относилось к русским очень доброжелательно.

   Осенью Врангель с семьей переехал в Сремски Карловцы. Тут у него в ноябре состоялось военное совещание с высшим командным составом и военными агентами из других стран. Хотя Врангель, придерживавшийся правильной не партийной платформы, и не разбирался иногда в политическом положении и делал тактические ошибки, но он все же лучше и вернее схватывал это положение, чем его военные советники. После этого карловцевского совещания и, думается, под давлением общей белградской атмосферы в политической линии Врангеля замечаются неровности, шероховатости, непоследовательность.

   На этом же совещании было решено передать армию под верховное командование великого князя Николая Николаевича. Этот правильный сам по себе акт, способствовавший объединению военного элемента всех фронтов, был сделан несколько поспешно и неловко. Со стороны могло казаться, что великому князю навязали эту обузу («без меня меня женили»), а на самом деле Врангель доказал, насколько неосновательны были нарекания на него в бонапартизме. Думаю, что он поспешил с этим актом именно потому, что эти нарекания ему надоели.

   Вскоре я был командирован в Прагу для переговоров с тамошними русскими организациями и с чешским правительством относительно принятия в университет, и главным образом в средние учебные заведения, юношей из армии, преимущественно из Болгарии, где создавалось особо тяжелое положение.

   Остановившись на день в Будапеште, я приехал в старую красивую Прагу с ее Градчанами, этим чешским кремлем. Приятно было посетить этот культурный русский центр, окунуться в московскую интеллигентскую среду, свидевшись с моими партийными друзьями: профессорами Кизеветтером, Новгородцевым, Струве и др. Приятно было видеть П.И. Новгородцева, с которым я скитался по югу России и у которого я здесь несколько раз обедал в кругу его семьи, приехавшей из России и за участь которой он так мучился.

   Здесь я собрал членов Центрального комитета К.-д. партии, которых оказалось до десяти человек, более чем в Париже (не отколовшихся). Впоследствии число их еще увеличилось переехавшими из Парижа и Женевы.

   Я делал доклад и вел беседу с многочисленными студентами-галлиполийцами, которые, как и в других городах, были лучшими по успехам студентами. Они считали себя в отпуску по армии, дорожили своей связью с частями, в которых числились, и здешней своей корпорацией. Приехавшие сюда большею частью еще из Галлиполи при содействии Врангеля и Кутепова, они наглядно опровергали клевету Милюкова и социалистов на командование в какой-то кабале молодежи в армии. (Извиняюсь за резкость выражения. Но в армии так именно восприняли выступления Милюкова и имели на то право. Я же хочу допустить лишь ошибку с его стороны, вызванную его корреспондентами-отщепенцами из армии, обиженными на командование, неспособными на подвиг армии, к которому командование их призывало. Ведь даже часть интеллигенции в Константинополе оказалась слепой и глухой, когда она под боком проглядела армию. Психологическое явление предубежденности.)

   В это время Милюков уже переменил несколько свой взгляд на армию. Он должен был признать факт существования армии и высказывал даже дружелюбное к ней отношение, но в то же время выступил ее «защитником от Врангеля и Кутепова!» (sic!) Это было так же остроумно, как если бы Врангель и Кутепов взяли под свою защиту демократических демократов от Милюкова и Винавера. Как демократическая группа К.-д. партии не существовала бы в эмиграции без Милюкова, так и русской армии не было бы за рубежом без Врангеля.

   Главный комитет Согора перенес из Константинополя в Прагу свою широкую и культурную деятельность, и в нем я тоже встретил моих товарищей и друзей, у которых я и остановился.

   Из правительства я видался по делу моей командировки с министром Гирсой, который очень сочувственно отнесся к нему, обещав свое содействие в принятии молодежи будущей осенью с начала академического года, при новом бюджете. Был я у нашего друга Крамаржа, женатого на москвичке Абрикосовой, в его чудном доме на холме близ Градчан, с видом на всю Прагу.

   При мне был вечер русских соколов, упражнения которых вызывают восторг даже у чешской публики.

   На обратном пути я заехал в Моравскую Тшебову, где находится русская гимназия Согора на 550 учеников, перенесенная из Константинополя и содержимая чешским правительством.

   Нельзя не оценить широкую и планомерную помощь в деле обучения детей и юношей, оказываемую чехами. Правда, они это делают за русский счет, вывезя русский золотой фонд из Сибири, но другие бы на их месте могли этого не делать для русских беженцев при их бесправии и при установившихся международных обычаях.

   Гимназия помещается в прекрасных каменных бараках среди покрытых хвойным лесом холмов, близ маленького местечка. Как с педагогической точки зрения, так и со стороны оборудования (дортуары, церковь, театр, механическая прачечная и проч.) этот гимназический городок производит прекрасное впечатление, и беженство с благодарностью будет вспоминать главную инициаторшу и руководительницу этого начинания, члена Согора А.В. Жекулину.

   Вена, в которой я остановился на день, столь красивая и до войны оживленная и веселая, производит теперь тяжелое впечатление. Переживаемый ею кризис и крушение империи сильно отразились на ее внешности и на уличной жизни.

   Весной 1923 года я вновь был в Париже после двухлетнего отсутствия. Я выбрал наиболее дешевый и простой (одна транзитная виза) путь: через Италию на Загреб, Триест, Венецию, Милан и Турин. Ехал я четыре дня в тихих поездах с семью многочасовыми остановками. При езде сидя, в переполненном третьем классе эти остановки имеют свои преимущества (отдых, мытье) и дали возможность увидеть и походить по главному городу Хорватии Загребу, который гораздо более благоустроен, чем Белград, а также и по словенскому живописному городу Любляны.

   Остановился я в Париже снова в посольстве у Маклаковых. Так как на этот раз не было съездов, то я более видел надземный Париж, который так хорош весной. Кадетские заседания были очень редки, а Национальный комитет собирался еженедельно по средам – президиум и по пятницам – общие собрания. Обсуждались главным образом вопросы более широкого объединения и возглавления. По-прежнему энергичен хлопотливый М.М. Федоров, который много сделал и для студенчества. Париж и Франция все более стягивают к себе беженство, студенты и офицерство тянутся сюда и с Балкан, и из Германии. Константинополь и Берлин пустеют. Тысячами работают они на больших автомобильных заводах, много студентов, шоферов, приказчиков и т. п. Многие полковые ячейки и казацкие станицы переносятся с Балкан во Францию. Париж все более делается общественным, политическим, деловым, культурным и церковным центром эмиграции.

   Мы в Национальном центре в это время подверглись усиленному напору со стороны военных, главным образом врангелевского представительства. Раз армия признала великого князя Николая Николаевича своим вождем (с чем и мы, разумеется, считались и признавали), то генералы требовали, чтобы мы его признали безоговорочно и национальным политическим вождем. Это бравым генералам, но наивным политикам казалось очень простым. Общественность и политику они трактовали как роту и ротное обучение. Объединить политический фронт на Николае Николаевиче им казалось так же просто, как «равнение направо» (именно направо) по команде ротного командира.

   Если монархисты охотно признали Николая Николаевича своим вождем еще до армии именно потому, что он царского рода, то Национальному комитету и другим группам, в него входящим, как надпартийным, именно потому это было гораздо сложнее. Некоторые видели в этом признании предрешение будущего государственного строя. Впоследствии генералы должны были убедиться, насколько политическое объединение и вопрос возглавления в эмиграции сложны. Тогда же они со своей упрощенной психологией говорили, что мы против великого князя и армии (!), а один доблестный генерал в Белграде даже сказал, что Долгорукова следует повесить (!).

   Мы никогда не вмешивались в чисто военные дела, и я лично, и в России, и в эмиграции все время работая при армии, строго этого придерживался. Теперь, к сожалению, в гражданскую войну и в эмиграции генералам нельзя обойтись без политики. Но прав Струве, когда он, возражая недавно генералу Краснову по поводу более чем странных приемов его политической полемики в последнее время, высказал, что мы против того, чтобы политика проникала в казармы, но беда и когда казарма проникает в политику.

   Вследствие неверной информации о политическом положении в Париже, Врангель совершенно отвернулся от Национального комитета и стал со своими генералами верить в то прожектерство И.П. Алексинского, коего объединительные проекты повсюду проваливались, как, например, мертворожденная в Париже «Беседа», организация под председательством Третьякова, с первых шагов взявшая неверный тон и быстро заглохшая. Началось метание в поисках общественной опоры. Мне тем более было досадно за Врангеля, что я, в перспективе его огромных заслуг и национального подвига и ценя его лично очень высоко, считал его политические промахи очень мелкими слагающими. У других же теперь, когда политика выступает на первый план, политическая перспектива нарушалась, тактические ошибки Врангеля застилали его славное прошлое, и этот период далеко не способствовал его популярности в широких общественных кругах.

   Нужно сказать, что Национальный комитет, несмотря на политические ошибки Врангеля и на его изменившееся отношение к Национальному комитету, продолжал неизменно поддерживать армию и Врангеля как ее главнокомандующего. Мне кажется, Врангель недооценивал эту стойкую, нелицеприятную поддержку верных друзей армии.

   В это время уже усиленно говорили о признании большевиков Францией, и, уезжая из Парижа, я не был уверен, что вновь вернусь в посольство.

   Обратно в Белград я поехал в начале июля тем же путем. После двух дней пути я остановился с утра до вечера в Венеции ровно на полпути, чтобы покупаться в Лидо и освежиться.

   В Белграде умерли трое из моих сослуживцев при армии. Еще зимой умер Н.А. Ростовцев, теперь, вскоре после моего возвращения, мы на той же «гробле» схоронили умершего после двух операций С.Н. Ильина, а осенью в городке Панчево похоронили графа Мусина-Пушкина.

   Ильин последние месяцы мог менее, конечно, влиять на политические шаги импульсивного, порывистого Врангеля, жившего в Карловцах. Я его застал в клинике после первой операции. Несмотря на свою слабость, он живо интересовался и долго расспрашивал про парижские настроения и говорил, что последнее время ему трудно было продолжать работу. Из всех лиц, работавших при армии, я наиболее сходился во взглядах с Ильиным и считаю его смерть большою потерею для Врангеля. Его заменил Чебышев. Из ближайших сотрудников Врангеля Чебышев, Львов и Даватц стали сотрудничать в «Новом времени», которое потом становится как бы официозом Врангеля.

   За неимением средств на издание собственной газеты и за прекращением «Общего дела» в Париже я считаю правильным это сближение. Благодаря этому сотрудничеству «Новое время» значительно улучшилось, Локоть стал писать реже и менее агрессивно, А. Столыпин и некоторые другие сотрудники должны были совсем уйти. Но конечно, жаль, что не было своей национальной непартийной газеты, и близость хотя бы и улучшенного «Нового времени», но все-таки партийной монархической и националистической газеты, не могла не налагать известной окраски и на командование.

   Когда я вернулся из Парижа, то некоторые мои друзья в Белграде упрекали меня, что я резко разошелся в вопросах тактики с нашими генералами. Я не так понимал мое служение армии, а генералов не считаю особой породой людей, с которыми нельзя спорить и не соглашаться. Другое дело при наличии фронта, тогда надо было наименее отвлекать политикой военачальника; у Деникина я был всего один раз, а у Врангеля в Крыму раза три, причем я не счел нужным загружать его жалобами на политику, проводимую его подчиненными, хотя сам я являлся жертвой этой плохой политики. Другое дело теперь, когда фронта нет, и хотя борьба продолжается, но позиционная и окопы наши – увы! – отнесены далеко от пределов России. Теперь приходилось подолгу говорить и спорить с Врангелем и его генералами, которые сами начали спор и резко поставили по своей политической неопытности некоторые тактические вопросы и предъявляли упорные требования равнения по ним.

   Я еще в Константинополе советовал Врангелю, чтобы быть откровенным до конца, при случае объявить, что он лично монархист по убеждению. От этого только выиграла бы его как главнокомандующего надпартийная позиция – уметь ставить на второй план свои личные политические взгляды, когда выступают общенациональные задачи спасения Родины. Некоторые, например и. д. начальника штаба, находили, напротив, что гораздо лучше, когда, как это было с Корниловым и с Деникиным, никому не известно, кто монархист, а кто республиканец. Но все обличье и тон у тех были иные, чем у Врангеля, а потому здесь откровенность до конца могла быть только полезна. Врангель и высказался тогда в одном из своих приказов или обращений в этом смысле.

   Но как это было далеко от того, что по тону, да и по существу, творилось теперь в Белграде. Ведя борьбу с крайними правыми, Врангель, под влиянием окружения и белградской атмосферы, делал уже уступки монархической партийности, чему много было примеров.

   Как на один из таких примеров, укажу на его распубликованную речь: «Мы, старые офицеры, служившие при русском императоре в дни славы и мощи России, мы, пережившие ее позор и унижение, мы не можем не быть монархистами. И, воспитывая будущее поколение русских воинов, тех, кто будет ковать мощь и славу нашей родины, мы можем лишь радоваться, что они мыслят так же, как и мы».

   Тут уже значительное уклонение от личного исповедования веры – к партийности. Да и фактически тут не все верно. Хоть подавляющее большинство офицеров монархисты, но есть и республиканцы. Как по тону и содержанию, эта речь отличается от речи Кутепова в Константинополе, в которой он говорил, что у него в палатках в Галлиполи рядом лежали и монархисты и республиканцы и что и впредь армия будет столь же беспартийна.

   Кроме фактической неточности, в речи Врангеля заключается и призыв к воспитанию военной молодежи в партийном духе.

   Это говорилось, правда, в то время, когда по приказу № 82 офицерам запрещалось участвовать во всех партиях, в том числе и монархических, что вызвало столько возражений, а затем и исключений и разъяснений к этому приказу.

   Когда таким образом с умеренными монархистами и «Новым временем» у Врангеля установилась entante cordiale (сердечный союз), он подвергался усиленным нападкам неумеренных правых. В Белграде, правда, они только шипели, но сдерживались, не желая порвать с армией. И приезжавший сюда Марков произносил сдержанные речи и ублажал Врангеля при его посещении. Но в то же время в Берлине в органе Высшего монархическго совета на него резко нападали и прямо ругали его.

   Уже в Париже я убедился, что на разговорах об объединениях и возглавлениях далеко не уедешь, хотя я с 1918 года только и делал с учреждения Национального центра, что призывал к объединению и до сих пор продолжаю работать над этим в Национальном комитете. Разобщенность эмиграции с Россией, даже противобольшевистской, все растет, и нам необходимо знать подлинные положение и настроения в России. И я решил сам проникнуть в Россию. В Белграде уже я приобрел для этого некоторые старые предметы крестьянского обихода, и в сентябре, после полуторалетнего пребывания в нем, я окончательно покинул Белград и выехал в Париж.

   Тепло проводили меня мои белградские товарищи, члены Национального комитета, вечеринкой и ужином Врангель с чинами штаба и членами Финансово-контрольного комитета. (Как мы его в шутку звали Фи-ко-ко.) В ответ на речь Врангеля я его благодарил за то, что он мне помог в эмиграции «не распылиться».

   Начальником штаба тогда был генерал Абрамов, а генералы Миллер и Шатилов были в Париже.



<< Назад   Вперёд>>   Просмотров: 2665


Ударная сила все серии

Автомобили в погонах
Наша кнопка:
Все права на публикуемые графические и текстовые материалы принадлежат их владельцам.
e-mail: chapaev.site[волкодав]gmail.com
Rambler's Top100
X