Фильм Фото Документы и карты Д. Фурманов. "Чапаев" Статьи Видео Анекдоты Чапаев в культуре Книги Ссылки
Биография.
Евгения Чапаева. "Мой неизвестный Чапаев"
Владимир Дайнес. Чапаев.
загрузка...
Статьи

Наши друзья

Крылья России

Искатели - все серии

Броня России

Ираклий Церетели   Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной думы. 1917-1918
3. Образование коалиционного правительства

Исполнительный Комитет, приняв решение об образовании коалиционного правительства, немедленно же перешел к обсуждению программы нового правительства, состава его и взаимоотношений его с Советом.

Большинство Исполнительного Комитета считало само собой разумеющимся, что в основу переговоров с правительством о программе новой власти мы должны положить решения Всероссийского совещания Советов.[4] В самом деле, тщательно разработанная программа по вопросам внутренней и внешней политики, которую приняло Всероссийское совещание, представляла собой не изложение социалистических воззрений, а практически осуществимую программу демократии, отражавшую стремления огромного большинства народа и учитывавшую всю существовавшую тогда международную и внутреннюю обстановку.

Письменного текста будущей декларации правительства мы не имели времени заготовить, но я устно изложил основные положения, которые мы должны были предложить при переговорах о коалиции как программу мероприятий, осуществимых до созыва Учредительного собрания. Эти общие положения, одобренные в принципе Исполнительным Комитетом, мы с Даном затем формулировали письменно, и наш текст с некоторыми незначительными изменениями был утвержден Исполнительным Комитетом для представления правительству в следующем виде:

«1) Деятельная внешняя политика, открыто ставящая своею целью скорейшее достижение мира на началах самоопределения народов, без аннексий и контрибуций, и в частности подготовка переговоров с союзниками в целях пересмотра соглашений на основе декларации Временного правительства от 27 марта.

2) Демократизация армии, организация и укрепление боевой силы ее и способности к оборонительным и наступательным действиям для предотвращения возможного поражения России и ее союзников, что не только явилось бы источником величайших бедствий для народов, но и отодвинуло бы и сделало бы невозможным заключение всеобщего мира на указанной выше основе.

3) Борьба с хозяйственной разрухой путем установления контроля над производством, транспортом, обменом и распределением продуктов и организации производства в необходимых случаях.

4) Всесторонняя защита труда.

5) Аграрная политика, регулирующая землепользование в интересах народного хозяйства и подготовляющая переход земли в руки трудящихся.

6) Переустройство финансовой системы на демократических началах в целях переложения финансовых тягот на имущие классы (обложение военной сверхприбыли, поимущественный налог и т. п.).

7) Введение и укрепление демократического самоуправления.

8) Скорейший созыв Учредительного собрания в Петрограде».

При обсуждении этих положений в Исполнительном Комитете прения сосредоточились на двух первых пунктах.

Суханов в своих «Записках о революции» часто жалуется на то, что руководящее большинство Исполнительного Комитета стремилось «зажать рот» интернационалистской оппозиции. На самом же деле трудно представить себе большее долготерпение, чем то, которое обнаруживало большинство Исполнительного Комитета по отношению к интернационалистам и примером которого могут служить прения в этот вечер. В заседании Исполнительного Комитета, занятого спешной выработкой программы, которая должна была быть представлена на следующий день для неотложных переговоров, они вносили поправки, которые не имели ни малейших шансов быть приняты, так как эти поправки много раз отвергались раньше как самим Исполнительным Комитетом, так и Петроградским Советом и Всероссийским совещанием Советов. Большевики обычно вносили такие поправки на публичных собраниях, и эти их действия имели то оправдание, что они служили интересам пропаганды. Но интернационалисты, внося эти поправки в деловое собрание Исполнительного Комитета, не могли даже сослаться на этот мотив, ибо заседания Исполнительного Комитета не были публичны и отчеты о них не печатались.

В пункт первый нашей программы, касавшийся внешней политики, интернационалисты предлагали с целью давления на союзников внести указание, что коалиционное правительство оставляет за собой право в случае нужды опубликовать тайные царские договоры с союзными правительствами относительно целей войны и условий мира.

Еще на Всероссийском совещании Советов, где я выступал в качестве докладчика по вопросу о войне и мире, мне пришлось высказаться по поводу аналогичного предложения, внесенного тогда большевиками, и указать, что опубликование Россией тайных договоров без согласия союзников было бы актом форменной нелояльности, тем более недопустимым, что мы были лишены возможности одновременно опубликовать тайные империалистические договоры германской коалиции. Я напомнил оппозиции, что Всероссийское совещание Советов в подавляющем большинстве отвергло эта предложение большевиков, осуществление которого было бы понято народами союзных и нейтральных стран как акт прогерманской пропаганды и извратило бы, таким образом, в глазах всего мира смысл нашей борьбы за всеобщий демократический мир.

Вторая поправка интернационалистов касалась вопроса об активной обороне страны.

Указание в пункте втором нашей программы на необходимость укрепления боевой силы армии и ее способности к оборонительным и наступательным действиям они считали неуместным в устах советской демократии. Суханов, Стеклов и другие доказывали, что мы должны ограничиться требованием демократизации армии с целью сохранения в ней порядка.

Здесь опять повторялся тот спор, который нам пришлось вести с большевиками на Всероссийском совещании. Я указал интернационалистам, что их предложение шло вразрез со всей политикой советской демократии, которая не переставала внушать идущим за нею массам сознание того факта, что Советы ввиду завоеванного ими решающего влияния на направление всей политики революционной России являются силой более, чем кто бы то ни было, ответственной за организацию активной защиты страны от вторгшегося в ее пределы врага.

Само собой разумеется, что обе указанные поправки без дальнейших прений были отвергнуты.

Более интересны были прения по вопросу о составе нового правительства и его взаимоотношениях с Советом.

Ввиду соотношения сил, существовавшего в стране накануне образования коалиционной власти, всем нам было ясно, что в правительстве, составленном из представителей революционной демократии и буржуазии, главное влияние на направление политики, так же как и главная ответственность, должны были выпасть на долю представителей Совета, самой сильной организации в стране.

Следовало ли из этого, что социалисты должны были требовать предоставления им большинства мест в правительстве?

Большевики и интернационалисты, бывшие вообще противниками коалиции, по этому вопросу не высказывались. Но Суханов, Гольденберг и Стеклов, которых называли левыми коалиционистами, доказывали, что основным условием коалиции должно быть требование большинства для советских представителей.

Особенно горячо эту точку зрения отстаивал Суханов. Мы не должны стесняться поставить вопрос ребром, говорил он. Надо, по Лассалю, сказать, что есть. В условиях русской революции коалиция означает, что буржуазные представители будут пленниками социалистической демократии, и мы должны это прямо сказать правительству. «Это можно думать, но этого говорить нельзя», – заметил Суханову среди общего смеха Гольденберг.

Среди эсеров были также сторонники требования социалистического большинства в правительстве. Этой точки зрения держался и Чернов, который был в это время в Москве и только к самому концу переговоров об образовании коалиционного правительства вернулся в Петроград.

Но в руководящей группе Исполнительного Комитета никто не считал нужным требовать для социалистов большинства портфелей. Те же самые соображения, которые побуждали нас отклонять в течение долгого времени самую идею вхождения в правительство, заставляли нас теперь предпочитать сохранение буржуазного большинства в коалиционном правительстве. Такой состав правительства должен был наглядно демонстрировать стоявшим за нами массам действительное положение в стране. Ибо, несмотря на огромную популярность, которой пользовались Советы в среде наиболее активных слоев населения, в общей национальной жизни буржуазные классы сохраняли очень большое значение как ввиду их влияния на интеллигентские и технические силы страны, так и в силу того факта, что основы буржуазных воззрений соответствовали, по существу, всему настроению не организованного еще населения, огромное большинство которого состояло из крестьян.

Опыт социалистического правительства еще не был испробован даже в самых передовых странах, и психология масс, шедших за социалистической демократией, была такова, что они не представляли себе, чтобы правительство, имеющее социалистическое большинство, могло отказаться от попыток осуществить полностью социалистическую программу.[5]

Это соображение лежало в основе всей нашей предшествовавшей политики, исключавшей со стороны Совета стремление завладеть властью. Поэтому, когда я изложил этот взгляд от имени руководящей группы, значительное большинство Исполнительного Комитета его приняло.

С вопросом о составе коалиционного правительства был связан другой в высшей степени важный практический вопрос – о возможности выражения правительству безоговорочного, полного доверия. Оппозиция доказывала, что раз представители Совета не будут иметь в правительстве большинства, то формула поддержки правительства «постольку-поскольку» не могла быть изменена. Руководящая группа Исполнительного Комитета придавала решающее значение этому вопросу, и я изложил тот план, который был нами выработан на случай вхождения советских представителей в правительство. Мы считали, что одним из главных условий участия в правительстве советских представителей должна была быть ответственность этих представителей перед Советом. Министры-социалисты должны были взять на себя обязательство отчитываться перед Советом как перед парламентом, и Совет мог, если он был недоволен действиями правительства, отозвать из него своих представителей, кладя тем самым конец существованию коалиционного министерства. В этих условиях максимальное влияние советской демократии на правительство было обеспечено, и формула полного, безоговорочного доверия коалиционному правительству могла быть принята.

Большинство Исполнительного Комитета одобрило это предложение, которое в виде следующего параграфа было прибавлено к программным пунктам:

«Принимая на себя изложенное обязательство, представители демократии, вступивши в правительство, впредь, до создания Всероссийского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, признают себя ответственными перед Петроградским Советом Рабочих и Солдатских Депутатов и обязуются отдавать ему отчет о всех своих действиях. Пребывание представителей Совета в составе правительства возможно лишь при энергичном проведении в жизнь вышеуказанной программы, и потому самое их присутствие во Временном правительстве обусловливает новому правительству полное доверие революционной демократии и всю полноту власти, столь необходимой для укрепления завоеваний революции и дальнейшего ее развития».

Большевики в прениях участия не принимали, ограничиваясь голосованием за те программные предложения интернационалистов, которые были заимствованы из их арсенала. Но по вопросу о новой форме контроля деятельности правительства Каменев, посоветовавшись со Сталиным, взял слово, чтобы поддержать предложения руководящей группы большинства. Обязательство министров-социалистов, сказал он, давать Совету публичные отчеты о своей деятельности в правительстве является в наших глазах более действительным и нормальным способом осуществления контроля над правительством, чем прежняя система переговоров при посредстве контактной комиссии. Новый порядок даст возможность не только большинству, но и оппозиции давать оценку деятельности правительства перед лицом всей демократии и проверять на фактах правильность своей общей концепции о задачах революционной власти.

Покончив с вопросом о программе и организации нового правительства, Исполнительный Комитет избрал делегацию для ведения переговоров об образовании коалиции. В состав делегации входили: от с.-д. – Чхеидзе, Дан, Богданов, Скобелев и я; от эсеров – Гоц, Филипповский и Чернов; от трудовиков – Станкевич. От оппозиции с совещательным голосом в делегацию вошли: большевик Каменев, межрайонец Юренев и интернационалист Суханов. Скобелев, который только что перед тем выехал в Стокгольм для переговоров об организации международного социалистического конгресса, был вызван с дороги обратно, так как большинство Исполнительного Комитета назначало его одним из будущих представителей Совета в правительстве.

С утра 2 мая начались переговоры нашей делегации с правительством. Они длились три дня и закончились поздней ночью с 4-го на 5-е, когда новое коалиционное правительство было наконец образовано.

Одновременно с переговорами с нашей делегацией правительство вело переговоры с двумя политическими центрами, представлявшими буржуазные группы, входившие в коалицию, – с Комитетом Государственной думы и с Центральным Комитетом кадетской партии. Переговоры с нами правительство поручило начать трем своим членам: кн. Львову, Некрасову и Терещенко. С ними мы встретились утром 2 мая на квартире у кн. Львова. Я помню первое впечатление от этой встречи. Перед нами были три самых влиятельных в правительстве министра, которые упорнее всех настаивали на образовании коалиционного правительства и которые после долгих усилий достигли этой цели. Но они далеко не имели торжествующего вида. По их озабоченным лицам чувствовалось, что предстоящий опыт был для них прыжком в неизвестность. Опыт раздела власти с социалистами, который не был еще испробован ни в одной другой стране, вызывал беспокойство в среде несоциалистических общественных кругов, и это настроение отражалось и на левых членах Временного правительства. Но вместе с тем с первых же их слов стало ясно, что они твердо решили сделать этот опыт.

Мы ознакомили министров с нашим проектом программы будущего правительства и его взаимоотношений с Советом.

Выслушав наше предложение и перечтя его письменный текст, кн. Львов заявил, что он и его товарищи по правительству, настаивавшие на образовании коалиционного министерства, заранее учитывали необходимость принять основные положения предложенной нами программы. По существу, говорил кн. Львов, эта программа есть развитие и продолжение той политики, которую Временное правительство и до сих пор осуществляло по соглашению с Советом, поэтому никаких существенных возражений против этой программы мы представить не можем.

Незначительные, вполне приемлемые для нас изменения, которые кн. Львов предложил ввести в нашу программу, касались внешней политики и земельного вопроса. Кн. Львов выразил готовность принять формулу «мира без аннексий и контрибуций», а также указание на необходимость подготовки соглашения с союзниками на основе декларации от 27 марта. Но он предложил добавить к этому пункту заявление, что коалиционное правительство в полном согласии с народом отвергает сепаратный мир. По вопросу о земельной реформе кн. Львов сказал, что, хотя Временное правительство первого состава и не декларировало своей точки зрения по этому вопросу, в правительстве нет никого, кто бы сомневался в неизбежности перехода всей земли в руки крестьянства. Он просил только в нашу формулу «аграрная политика, регулирующая землепользование в интересах народного хозяйства и подготовляющая переход земли в руки трудящихся» внести какую-нибудь конкретизацию и вместе с тем указать, что решение вопроса о переходе земли в руки трудящихся должно быть предоставлено Учредительному собранию.

Интересной чертой этих переговоров было следующее обстоятельство. Все знали, что наша программа встретит внутри правительства решительную оппозицию Милюкова и близких ему кадетских министров. Однако кн. Львов, выразив готовность принять нашу программу с указанными дополнениями, не сделал никакой оговорки относительно того, что решение правительства может не совпасть с его точкой зрения. В частности, говоря о параграфе по внешней политике, он даже подчеркнул, что этот параграф приемлем для большинства правительства, явно имея в виду неизбежную оппозицию Милюкова. Таким образом, заявления кн. Львова предрешали полное соглашение по программным вопросам.

Другая запомнившаяся мне любопытная черта этих переговоров заключалась в поведении Каменева. Делясь со мной своими впечатлениями, он сказал мне во время перерыва: «Я противник коалиции и сторонник более радикальной программы. Но поскольку в правительстве остаются представители буржуазии, признаюсь, большего требовать от них нельзя». И затем, когда мы искали наиболее подходящую формулу для конкретизации мероприятий, регулирующих землепользование в ожидании перехода земли в руки крестьян, Каменев снова подошел ко мне и предложил следующее определение: «Обеспечить наибольшее производство хлеба для нуждающейся в нем страны». Эта на вид очень умеренная формула кратко и ясно выражала идею всех переходных мероприятий, в том числе и отобрания земли у помещиков, отказывающихся ее засевать, и потому я охотно включил ее в пятый пункт нашей программы, который получил следующую редакцию, одобренную делегацией:

«Предоставляя Учредительному собранию решить вопрос о переходе земли в руки трудящихся и выполняя для этого подготовительную работу, Временное правительство примет все необходимые меры, чтобы обеспечить наибольшее производство хлеба для нуждающейся в нем страны и чтобы урегулировать землепользование в интересах народного хозяйства и трудящегося населения».

Суханов в своих «Записках о революции» резко критикует этот пункт и говорит, что он пытался через посредство Гоца воздействовать на меня, чтобы заменить фразу о «наибольшем производстве хлеба» более революционной формулой. Я помню, что Гоц действительно советовал мне сделать перемену в этом смысле, но, когда я ему сказал, что настоящим автором этой формулы является Каменев, он засмеялся и перестал спорить.

Это негласное сотрудничество Каменева в составлении декларации коалиционного правительства было очень характерно для психологии Каменева и других умеренных большевиков той эпохи. Сохраняя официально положение непримиримой оппозиции, многие из них в глубине души считали коалицию одним из способов укрепления и развития революции. При этом развитие революции они понимали не в духе Ленина, который рассчитывал на то, что демократические социалисты своим участием в правительстве оторвут себя от масс и облегчат этим подготовку большевистской диктатуры. Развитие революции они понимали в том смысле, что коалиция укрепит демократический режим и что с осуществлением этой задачи большевикам останется выполнять роль парламентской оппозиции, популярной в массах своими крайними требованиями. Но, конечно, подлинное руководство партией было не в руках этих умеренных большевиков, а в руках Ленина, который лишь в силу необходимости отказывался до поры до времени от призывов к насильственным действиям против демократии.

В своих замечаниях относительно проекта декларации нового правительства кн. Львов не ограничился упомянутыми выше двумя программными пунктами. С наибольшей силой он подчеркнул третий вопрос – вопрос о создании твердой власти, причем Некрасов и Терещенко энергично его поддерживали.

Мы, представители так называемых цензовых элементов, принимаем вашу программу, говорили они. Но мы ждем от вас, что вы обеспечите новому правительству полную, безоговорочную поддержку советской демократии. Задача момента – создание правительства, способного действовать. Правительство, опирающееся на доверие большинства населения, должно быть в состоянии в случае нужды применять меры принуждения к анархическим элементам, нарушающим демократический порядок. Отсутствие дееспособной власти может в разгар войны и внутреннего кризиса привести страну к гибели.

По существу, в этом вопросе мы все были согласны с членами правительства. Мы сказали, что признаем необходимым применение принудительных мер для прекращения анархических эксцессов и готовы внести такое заявление в правительственную декларацию. Но, чтобы представить стремление демократической власти к сохранению порядка в его истинном свете, мы предложили борьбу с анархическими эксцессами связать с борьбой против контрреволюции. Ставя борьбу с анархией на эту почву, говорили мы, мы надеемся укрепить в народных массах такое настроение, которое поможет правительству свести применение репрессивных мер до минимума.

Члены правительства против нашего предложения не возражали, так как и они разделяли наши надежды в этот первый период революции – период, когда воодушевление и единение масс, поддерживавших демократическую политику, были настолько велики, что даже крайние большевистские элементы не решались выступать с призывом к насилию.

В результате этого обмена мнений мы решили внести в декларацию правительства, рядом с призывом к революционному народу оказать новой власти полное и безусловное доверие, указание на то, что «для спасения родины правительство примет самые энергичные меры против всяких контрреволюционных попыток и против анархических, неправомерных и насильственных действий, дезорганизующих страну и создающих почву для контрреволюции».

Вслед за этим первым свиданием с представителями правительства, на котором было достигнуто полное соглашение по программным вопросам, был объявлен перерыв, после которого мы должны были встретиться с правительством в полном составе.

Этот перерыв продлился до позднего вечера, так как за это время правительство в полном составе обсуждало результаты наших переговоров с кн. Львовым, а также сносилось по этому поводу с кадетским Центральным Комитетом и Комитетом Государственной думы. Мы же, со своей стороны, за это время должны были выполнить долг, который ввиду стремительного хода событий не смогли выполнить накануне, – сообщить общему собранию Петроградского Совета решение Исполнительного Комитета по вопросу о коалиции и получить от Совета формальную санкцию для продолжения переговоров.

Перед экстренно созванным пленумом Петроградского Совета я сделал доклад о решении Исполнительного Комитета разделить прямую ответственность за власть с демократическими элементами буржуазии как единственном способе парализовать кампанию, которую правые круги буржуазии открыли против демократической политики и которая нашла яркое выражение во внезапном демонстративном уходе из правительства военного министра Гучкова. Я обрисовал собранию задачи, стоящие в эту критическую минуту перед демократией, и подчеркнул необходимость сочетать борьбу за всеобщий демократический мир с укреплением революционной армии и организацией защиты страны. Отметив, что значительная прогрессивная часть буржуазии отказалась идти за правыми, антидемократическими кругами, я указал, что мы должны приложить все усилия для сохранения общенационального фронта российской революции, единственно способного обеспечить конечную победу демократии внутри страны и за ее пределами.

Собрание с горячим энтузиазмом встретило сообщение о предстоящем преобразовании правительства.

От имени большевиков выступил Зиновьев. В агитационной демагогической речи он развивал большевистские тезисы о том, что коалиция с какими бы то ни было буржуазными элементами неприемлема, ибо вся без исключения буржуазия империалистична и является заклятым врагом демократии. Он говорил, что представители Совета должны одни взять в руки всю полноту власти, чтобы без промедления открыть переговоры о всеобщем мире, конфисковать заводы и фабрики и положить конец эксплуатации труда.

Среди двух тысяч с лишком членов Петроградского Совета, перед которыми выступал Зиновьев, едва ли больше двух сотен принадлежало к рабочей или солдатской интеллигенции. Огромное большинство было избрано в Совет прямо из рабочей и солдатской гущи и не прошло никакой предварительной политической школы. И все же тяга к демократии была в этой среде так сильна, что Зиновьеву трудно было заставить себя слушать. Аудитория проявляла к нему явную враждебность. Иронические возгласы то и дело прерывали его речь. Когда же Зиновьев закончил словами: «Вся власть должна перейти к Совету. Мы одним ударом должны покончить все. Мы должны сказать – мы правительство», зал Морского корпуса огласился общим смехом.

При таком настроении собрания, казалось бы, можно было речь большевистского оратора оставить без ответа. Но мы никогда не делали этой ошибки. Мы знали, что яд большевистской пропаганды просачивался в массы. Общее собрание Совета было лучшим резервуаром наших пропагандистов. Делегаты ждали от нас аргументов, которые они могли бы противопоставить большевикам на заводских собраниях в своих отчетах о заседаниях Совета.

После Зиновьева взял слово Войтинский, который с присущей ему прямотой обратился к большевикам с вопросом. «Вы требуете, – сказал он, – немедленного открытия мирных переговоров, зная хорошо, что призыв русской революции не нашел еще достаточного отклика у народов союзных стран. Что же означает это требование в нынешних условиях, как не требование сепаратного мира между Россией и германской коалицией?»

Войтинский затронул самое больное место большевиков, ибо идея сепаратного мира воспринималась в то время в самых широких рабочих и солдатских массах как гибель свободы. Кучка большевиков, окружавшая Зиновьева, устроила Войтинскому обструкцию, стараясь заглушить его речь бурными протестами и криками: «Ложь!», «Клевета!» Но аудитория резко реагировала против этой обструкции, и Войтинский закончил речь под дружные аплодисменты большинства собрания.

В своем заключительном слове я отметил, что борьба против коалиции, которую большевики ведут под прикрытием демократической фразеологии, на самом деле представляет собой борьбу против самых основ демократии. Если бы Советы, говорил я, воспользовались тем, что огромное большинство населения остается еще не организованным, и захватили в свои руки всю полноту власти, они не смогли бы удержать эту власть иначе, как мерами насилия против большинства населения.

Напомнив большевикам высказывания Ленина о крестьянстве как о мелкобуржуазной массе, я сказал, что демократический социализм, к которому причисляли себя и большевики, всегда подчеркивал невозможность насильственными методами навязывать большинству народа систему хозяйства, к которому это большинство еще не было подготовлено. Отрекаясь теперь от этих принципов, говорил я, и становясь на путь диктатуры организованного меньшинства, мы не только не приблизили бы осуществление социализма, но зажгли бы гражданскую войну, которая надолго похоронила бы добытый усилиями стольких поколений свободный демократический строй. И я закончил указанием, что коалиция означает готовность пролетариата считаться с волей многомиллионного крестьянства и всей прогрессивной буржуазии для совместного с ними осуществления насущных задач демократической революции, раскрепощающей страну и открывающей перед ней необъятные перспективы дальнейшего развития.

Большинством двух тысяч с лишком голосов против ста решение Исполнительного Комитета было одобрено, и собрание в атмосфере общего подъема дало нам формальный мандат действовать от имени Совета для образования коалиционного правительства.

Возбуждение среди членов Совета было так велико, что они пользовались всяким случаем, чтобы высказать нам свои личные впечатления. Когда я направлялся к выходу, из среды рабочих и солдат, провожавших меня возгласами одобрения, отделился один рабочий и сказал: «Товарищ Церетели, не сомневайтесь. За этими большевиками только кучка. Мы, рабочие, необразованные, но мы чувствуем, кто говорит нам правду. Идите в новое правительство. Мы будем стоять за вами со всем народом, со всей демократией. Нам трудно приходится, но демагогией и пустыми посулами нас не обманут. Надо действовать общими силами, без анархии, в порядке. Так думают наши рабочие на заводах».

С такого же рода обращениями останавливали в этот вечер Чхеидзе, Скобелева и других членов Исполнительного Комитета.

С этого собрания мы прямо поехали в Мариинский дворец для продолжения переговоров. На этот раз налицо было все правительство, в том числе и Милюков, еще не ушедший из министерства. По сумрачным лицам членов правительства чувствовалось, что конфликт внутри министерства еще не улажен. Интерес совместного заседания сосредоточился на выступлении Милюкова, который излагал точку зрения Центрального Комитета кадетской партии среди ледяного молчания своих коллег по правительству.

Милюков заявил свою решительную оппозицию против программы Исполнительного Комитета с теми дополнениями, которые были приняты после нашего утреннего совещания с кн. Львовым. Он, конечно, прежде всего объявил неприемлемым пункт о борьбе за мир без аннексий и контрибуций. При этом он уже не ссылался на свои прежние аргументы о возможности неправильного истолкования наших стремлений в союзных странах, а прямо, без обиняков, говорил, что эта политика неприемлема по существу, так как жизненные интересы России требуют обеспечения ей выхода в Средиземное море.

По вопросу о борьбе с анархией он находил недостаточным принятый нами после совещания с кн. Львовым пункт об «энергичных мерах против анархических, неправомерных и насильственных действий, дезорганизующих страну и создающих почву для контрреволюции». При этом он впервые выдвинул тезис о том, что одним из самых опасных видов неправомерных действий является стремление отдельных национальностей создать самочинным порядком органы национального самоуправления и предрешить этим путем вопрос о федеративном устройстве новой России. Милюков резко возражал также против параграфа, касавшегося взаимоотношений Совета и правительства. Он заявил, что ответственность советских представителей в правительстве перед Советом с правом этого последнего отозвать своих представителей из правительства отдает судьбу всего правительства в руки Совета. По его мнению, советские представители должны быть с момента вхождения в правительство освобождены от всякого контроля со стороны Совета.

Мы отвечали Милюкову, что борьба за всеобщий демократический мир без аннексий и контрибуций диктуется не только демократическими принципами, восторжествовавшими в России, но и всем положением в стране, на фронте и в тылу. По вопросу о созданных в ходе революции органах национального самоуправления мы сказали, что демократия не может встать на путь отождествления действий этих органов с анархическими актами, так как только политика соглашения с ними может предотвратить обострение межнациональной розни внутри России. И наконец, относительно права контроля Советом действий его представителей в правительстве с правом их отозвать мы заявили, что это является само собой разумеющимся правом всякой организации, делегирующей своих представителей в правительство. Только сохранение за Советом этого права, говорили мы, может побудить стоящие за Советом массы активно поддерживать новое правительство.

Дав этот ответ, мы спросили Милюкова, как же он, со своей стороны, представляет взаимоотношения кадетской партии и ее представителей в правительстве. Милюков ответил, что кадетская партия была готова предоставить полную свободу действий своим представителям в правительстве. Но что теперь, считаясь с порядком, устанавливаемым Советом для своих представителей, она, вероятно, тоже оставит за собой право контроля и отзыва кадетских министров.

На этом закончились прения. Милюков, Шингарев и Мануилов покинули Мариинский дворец, чтобы отправиться на заседание кадетского Центрального Комитета, где решался вопрос об участии кадетских представителей в коалиционном правительстве. Другие же министры оставались еще довольно долго с нами, и мы, разбившись на группы, обменивались взглядами о будущем составе правительства.

Милюков в своей «Истории» утверждает, что уход его, Милюкова, из правительства был «заранее условлен между Церетели и руководящей группой правительства». На самом же деле за все время переговоров о коалиционном правительстве мне ни разу не пришлось поставить вопрос об уходе Милюкова, ни тем более уславливаться о его уходе. Судьба Милюкова была решена внутри самого правительства. После апрельского кризиса все коллеги Милюкова в правительстве, в том числе и кадетские министры, отдавали себе отчет в невозможности оставить Милюкова на посту министра иностранных дел. На эту тему откровенно говорили с нами в этот вечер и кн. Львов, и Некрасов, и Терещенко. При этом они сообщили нам, что большинство правительства предупредило Милюкова, что не считает возможным сохранить за ним портфель министра иностранных дел. Они предложили ему взамен взять портфель министра народного просвещения, но не сомневались, что Милюков предпочтет совершенно покинуть правительство. Некрасов, тоже член кадетской партии, высказывал надежду, что кадетский Центральный Комитет примирится с отставкой своего лидера и не обяжет других кадетских министров покинуть правительство. Но во всяком случае у него было твердое решение при конфликте между кадетской партией и правительством по вопросу о Милюкове остаться на стороне правительства и не покидать своего поста в нем.

Перед нашим уходом кн. Львов и Некрасов говорили со мной о необходимости окончательно средактировать проект декларации. Я условился с ними, что на другой день после представления Исполнительному Комитету дополнений и уточнений, которые мы приняли во время утреннего свидания с кн. Львовым, я встречусь с Некрасовым в Мариинском дворце, чтобы вместе с ним установить окончательный текст декларации.

На другой день рано утром собрался Исполнительный Комитет, которому делегация дала отчет о переговорах, имевших место накануне. Исполнительный Комитет без прений утвердил принятые нами поправки и дополнения. Наскоро включив эти дополнения в первоначальный текст, я отправился в Мариинский дворец для свидания с Некрасовым.

Некрасов сообщил мне, что накануне во время обсуждения в полном составе правительства нашей программы Милюков пытался внести в нее все те изменения, которые он затем излагал перед нашей делегацией. Однако правительство не согласилось с ним и одобрило только те дополнения, которые были приняты нами на совещании с кн. Львовым. Теперь для окончательного текста Некрасов предложил лишь одну перемену редакционного характера.

«В вашей программе, – говорил он, – нет указания на то, что она является продолжением той политики, которую правительство первого состава осуществляло по соглашению с Советом. Это умолчание неправильно, ибо дает врагам коалиционного правительства предлог утверждать, что новое правительство разрывает со всей предыдущей политикой общенациональной демократической революции. Поэтому надо редактировать новую программу так, чтобы чувствовалось, что она представляет собой лишь дальнейшее развитие той общедемократической программы, которую мы осуществляли раньше. Говоря о борьбе за всеобщий мир без аннексий и контрибуций, поместим рядом фразу из акта 27 марта, чтобы показать, что эта формула есть обобщение и распространение на все воюющие страны принципов, принятых уже правительством в отношении России в акте 27 марта. Точно так же пункт четвертый вашей программы: „Всесторонняя защита труда“ – формулируем так: „Мероприятия по всесторонней защите труда получат дальнейшее энергичное развитие“ и т. д. и т. д.»

Я вполне согласился с этим предложением, и мы проредактировали окончательный текст декларации в этом духе. Установленный нами текст был утвержден как правительством, так и Исполнительным Комитетом и был затем, в день образования коалиционного правительства, опубликован в виде следующей правительственной декларации:

«Преобразованное и усиленное новыми представителями революционной демократии, Временное правительство заявляет, что оно будет с полной решительностью проводить в жизнь идеал свободы, равенства и братства, под знаменем которых создалась великая российская революция. Временное правительство объединено в особенности нижеследующими основными чертами предстоящей ему деятельности:

1) Во внешней политике Временное правительство, отвергая, в согласии со всем народом, всякую мысль о сепаратном мире, открыто ставит своей целью скорейшее достижение всеобщего мира, не имеющего своей задачей ни господства над другими народами, ни отнятия у них национального их достояния, ни насильственного захвата чужих территорий, – мира без аннексий и контрибуций, на началах самоопределения народов. В твердой уверенности, что с падением в России царского режима и утверждением демократических начал во внутренней и внешней политике для союзных демократий создался новый фактор стремлений к прочному миру и братству народов, Временное правительство предпринимает подготовительные шаги к соглашению с союзниками на основе декларации Временного правительства 27 марта.

2) В убеждении, что поражение России и ее союзников не только явилось бы источником величайших бедствий, но и отодвинуло бы и сделало невозможным заключение всеобщего мира на указанной выше основе, Временное правительство твердо верит, что революционная армия России не допустит, чтобы германские войска разгромили наших союзников на Западе и обрушились всей силой своего оружия на нас. Укрепление начал демократизации армии, организация и укрепление боевой силы ее как в оборонительных, так и в наступательных действиях будут являться главнейшей задачей Временного правительства.

3) Временное правительство будет неуклонно и решительно бороться с хозяйственной разрухой страны дальнейшим планомерным проведением государственного и общественного контроля над производством, транспортом, обменом и распределением продуктов, а в необходимых случаях прибегнет и к организации производства.

4) Мероприятия по всесторонней защите труда получат дальнейшее энергичное развитие.

5) Предоставляя Учредительному собранию решать вопрос о переходе земли в руки трудящихся и выполняя для этого подготовительные работы, Временное правительство примет все необходимые меры, чтобы обеспечить наибольшее производство хлеба для нуждающейся в нем страны и чтобы регулировать землепользование в интересах народного хозяйства и трудящегося населения.

6) Стремясь к последовательному переустройству финансовой системы на демократических началах, Временное правительство обратит особое внимание на усиление прямого обложения имущих классов (наследственный налог, обложение военной сверхприбыли, поимущественный налог и т. п.).

7) Работы по введению и укреплению демократических органов самоуправления будут продолжены со всей возможной настойчивостью и спешностью.

8) Равным образом Временное правительство приложит все усилия к скорейшему созыву Учредительного собрания в Петрограде.

Ставя своей целью решительное проведение в жизнь вышеуказанной программы, Временное правительство категорически заявляет, что его плодотворная работа возможна лишь при условии полного и безусловного к нему доверия всего революционного народа и возможности осуществлять на деле всю полноту власти, столь необходимой для закрепления завоеваний революции и дальнейшего их развития.

Обращаясь ко всем гражданам с решительным и настойчивым призывом к сохранению единства власти, осуществляемой Временным правительством, последнее заявляет, что для спасения родины оно примет самые энергичные меры против всяких котрреволюционных попыток, как и против анархических, неправомочных и насильственных действий, дезорганизующих страну и создающих почву для контрреволюции. Временное правительство верит, что на этом пути оно встретит решительную поддержку всех, кому дорога свобода России».

Центральный Комитет кадетской партии под влиянием Милюкова и сплотившейся вокруг него правой группы кадетов пытался помешать образованию коалиции на этой программе. После отказа Милюкова сменить портфель министра иностранных дел на портфель министра народного просвещения Центральный Комитет кадетов уведомил правительство, что он настаивает на оставлении Милюкова министром иностранных дел и что в противном случае он отзовет из правительства всех своих представителей. Правительство решительно отказалось принять это требование. Тогда умеренным элементам Центрального Комитета удалось убедить большинство, что разрыв с правительством из-за вопроса о Милюкове не найдет сочувствия даже в большинстве цензовых элементов. Кадетским министрам было разрешено остаться в коалиционном правительстве и подписать его декларацию.

Но Милюкову удалось получить от своей партии своеобразный реванш: в день опубликования правительственной декларации кадетский Центральный Комитет опубликовал свою декларацию, состоящую из следующих шести пунктов:

«1) Всецело одобряя стойкую защиту П. Н. Милюковым международных интересов России, ЦК к.-д. заявляет, что внешняя политика должна быть основана на тесном и неразрывном единении с союзниками, направленном к соблюдению обязательств и к ограждению прав, достоинства и жизненных интересов России.

2) В области внутренней политики первой задачей должно быть упрочение авторитета и укрепление власти правительства, а все организации и группы должны отказаться от присвоения себе права распоряжений, отменяющих либо изменяющих акты Временного правительства и вторгающихся в область законодательства или управления.

3) Единство власти правительства должно быть обеспечено его силою. С элементами, ставящими себе прямой целью разрушение всякого порядка и посягательство на чужие права, нельзя ограничиться увещеваниями, а необходима настойчивая борьба, не останавливающаяся перед применением всех находящихся в распоряжении государства мер принуждения.

4) Меры борьбы против дезорганизации армии и решительные меры противодействия попыткам подорвать в ней дисциплину и боевую мощь.

5) Ни в социальных, ни в национальных, ни в конституционных вопросах Временное правительство не должно предвосхищать Учредительное собрание. Вопросы эти следующие: установление основных начал государственного строя – республика или парламентская монархия; создание новых форм политического устройства – единое государство или федерация; удовлетворение справедливых требований национальностей – автономия или федерация; разрешение коренных проблем экономического бытия, земельная собственность, отношение капитала и труда. Впредь, до созыва Учредительного собрания, правительство может проводить только неотложные мероприятия с целью установления разумной и целесообразной финансовой политики, подготовки к земельной реформе, направленной к передаче земли трудовому земледельческому населению, охране интересов трудящихся масс, развитию местного самоуправления, правильного устройства и надлежащего функционирования суда и удовлетворения других разнообразных потребностей государственного правления.

6) Партия к.-д. поручает своим членам в коалиционном правительстве осуществлять такую программу и в таких пределах, а в противном случае оставляет за собою право отозвать своих членов из состава правительства».

Эта декларация намечала те позиции, с которых правое крыло кадетской партии с Милюковым во главе готовилось бороться с политикой коалиционной власти.

Программа, изложенная в декларации, показывает, что кадетская партия, к которой после переворота примкнули многие правые элементы, не превратилась все же, даже в лице своего правого крыла, в партию, порвавшую свою связь со всеми своими демократическими традициями. Об этом свидетельствует, например, включенное в эту программу признание необходимости земельной реформы, передающей землю крестьянам. Но в других основных вопросах – в вопросе о внешней политике, в национальном вопросе, в вопросе о парламентской монархии – эта программа отражала тенденции, идущие вразрез с демократическими принципами и со стремлениями огромного большинства народа.

В этих условиях требование сильной власти, включенное в третий пункт кадетской программы, требование, само по себе вполне оправданное обстоятельствами, превращалось в требование установления диктаторской антидемократической власти, ибо задачей этой власти ставилась борьба против стремлений широких масс к приближению демократического мира, против стремления национальностей к созданию своих органов управления и против общего стремления считать навсегда уничтоженной монархию, которая в российских условиях не могла быть парламентской. Такая постановка вопроса о сильной власти не только не могла найти сколько-нибудь внушительную поддержку в стране, но, напротив, укрепляла широко распространенный губительный предрассудок, согласно которому сильная власть была синонимом реакции и контрреволюции.

Вместе с тем эта программа представляла одну особенность, очень характерную для методов борьбы Милюкова и его последователей. Эта особенность выражена в пункте 6, где говорится, что кадетские министры обязаны осуществлять в правительстве указанную кадетскую программу под страхом быть отозванными из правительства. Это означало, что самая крупная партия буржуазии, которая не переставала упрекать Совет, что он подрывал авторитет правительства тем, что вместо безусловной поддержки он давал правительству поддержку лишь в той мере, в какой правительство осуществляло принятую этим же правительством программу, теперь сама возрождала формулу поддержки «постольку-поскольку» с той разницей, что она требовала от правительства осуществления своей, кадетской, а не правительственной программы. В этих условиях пункт 2 вышеприведенного кадетского заявления, требующий от «всех организаций и групп» отказа от всякого вмешательства в распоряжения и акты правительства, оказывался совершенно неприменимым к самой кадетской партии, ибо эта партия в том же заявлении открыто ставила своей целью заставить правительство подчиниться своим партийным директивам.

При образовании коалиционного правительства в разговорах с Некрасовым я указывал на ненормальность положения, при котором члены кадетской партии входили в коалицию и подписывали правительственную декларацию, в то время как Центральный Комитет их партии выступал с заявлениями, идущими вразрез с этой политикой. Вы хорошо знаете, говорил я Некрасову, что советская демократия не может допустить никаких отступлений от принятой программы. При таких условиях можно ли рассчитывать на прочность коалиции?

Некрасов отвечал, что непримиримая линия Милюкова находила поддержку только в правом крыле партии, состоящем из Струве, Родичева и некоторых других. Для отношения большинства Центрального Комитета к коалиции, по словам Некрасова, самым опасным испытанием было устранение Милюкова из правительства. Между тем даже в этот момент, несмотря на огромный личный авторитет Милюкова, большинство Центрального Комитета во главе с Набоковым, Винавером, Демидовым и др. настояло на участии партии в коалиции. Еще более сильны стремления к коалиции, говорил Некрасов, среди московской и других провинциальных организаций кадетской партии. Поэтому есть основания рассчитывать на то, что эти элементы и в будущем сумеют противиться политике срыва коалиции. А внутри правительства, говорил Некрасов, с уходом Милюкова не останется среди кадетских представителей никого, кто бы стал бороться с нашей общей политикой. Шингарев, Мануилов и Шаховской будут погружены в ведомственную работу и так же мало будут мешать остальным министрам сотрудничать с Советом, как не мешали они этому раньше.

Приблизительно так же расценивала положение и руководящая группа Исполнительного Комитета, которая не считала возможным разрывать с кадетской партией из-за существовавших в ней противоположных тенденций, ибо это была единственная крупная буржуазная партия в России, без участия которой коалиция превращалась в пустой звук. Во всяком случае, с первых же дней коалиции в нашей печати и в наших речах мы подчеркивали опасность, которую представляло для. коалиции существование правого, милюковского крыла кадетской партии. Но эти предостережения относились больше к будущему, чем к настоящему. Ибо милюковская оппозиция справа, так же как и ленинская оппозиция слева, не находила еще в то время значительного отклика в стране. Демократия была в зените своего влияния, и мы надеялись, осуществляя ее программу, предохранить революцию от ударов справа и слева.

После установления текста программной декларации коалиционного правительства переговоры целиком сосредоточились на вопросе о составе нового правительства.

По тем отрывочным сообщениям, которые в те дни появлялись в печати по этому вопросу, совершенно нельзя составить понятие об истинном характере этих переговоров. Газеты сообщали, будто советская делегация настаивала на предоставлении Совету большинства в правительстве. Но это было совершенно неверно. По причинам, которые я указал выше, Исполнительный Комитет постановил не добиваться большинства, и делегация не думала уклоняться от этого решения.

Члены правительства с самого начала представили определенный план – дать советским представителям пять портфелей: военного министра, министра юстиции и трех новых, специально для этой цели выделенных министерств – земледелия, труда и почт и телеграфов. В момент обсуждения этого плана наша делегация пополнилась, с одной стороны, Черновым, приехавшим из Москвы прямо с эсеровского съезда, а с другой стороны, Авксентьевым, Фундаминским и В. Гуревичем, которые являлись представителями собравшегося в Петрограде Всероссийского крестьянского съезда. Все они заявили, что в эсеровских и вообще народнических кругах то ограниченное количество мест, которое правительство предлагало советским представителям, вызовет большое недовольство. Мы подчиняемся, говорили они, решению Исполнительного Комитета не требовать социалистического большинства в коалиционном правительстве. Но нужно добиваться увеличения мест советских представителей и прежде всего перехода в их руки министерства внутренних дел и министерства продовольствия.

Социал-демократическая часть делегации соглашалась поддерживать эти требования при условии, что будут найдены подходящие кандидаты. Но вопросу об увеличении количества наших министров в правительстве мы не придавали большого значения. Мы считали, что достаточно иметь несколько надежных, органически связанных с советской политикой министров, чтобы осуществлять контроль над всем направлением правительственной политики. С уходом Милюкова и Гучкова мы не предвидели внутри правительства сколько-нибудь сильной оппозиции против принятой программы. И нам казалось, что при новой системе взаимоотношений между Советом и правительством, т. е. при публичных отчетах министров-социалистов перед Советом с правом этого последнего отозвать их, влияние Совета в деле осуществления этой программы зависело гораздо больше от сохранения его авторитета в народных массах, чем от количества его представителей в правительстве.

В делегации по этому вопросу были очень оживленные споры. Я отмечу здесь главные черты наших переговоров о составе правительства, так как они очень характерны для условий, в которых создавалась первая коалиция.

Интерес переговоров о составе правительства сосредоточился вокруг четырех вопросов – о министерстве внутренних дел, о министерстве иностранных дел, о морском министерстве и о министерстве продовольствия.

Кандидатом на пост министра внутренних дел эсеры и представители Крестьянского съезда выдвинули народного социалиста Пешехонова. Мы охотно приняли эту кандидатуру, так как Пешехонов был чрезвычайно одаренный, пользовавшийся всеобщим уважением народнический деятель. Но сам Пешехонов, приглашенный в делегацию, наотрез отказался принять пост министра внутренних дел. Он говорил, что не имеет ни опыта, ни способностей в области чисто административной работы. Из других народников более всех подходил на этот пост Авксентьев. Но Авксентьев только что вернулся из-за границы, где он в рядах правоэсеровской группы «Призыв» вел борьбу с руководящим течением эсеровской партии. Отголоски этой ожесточенной фракционной борьбы были еще настолько живы, что, хотя Авксентьев и принимал основные линии советской политики, сочетающей оборончество с борьбой за мир, его кандидатура встречала сильную оппозицию в руководящем центре эсеровской партии. Даже Гоц при всех дружеских личных связях, которые он сохранял с Авксентьевым, решительно отвел его кандидатуру.

Поиски подходящего кандидата на пост министра внутренних дел оказались очень трудны. Правда, и социал-демократы, и с.-р. имели в своих рядах много даровитых, знающих и преданных демократии работников. Но вся их психология, вся установка их работы были чисто пропагандистскими, и никто из них не чувствовал вкуса и способностей к правительственной деятельности. В этом отношении цензовые демократические элементы имели некоторые преимущества перед нами, хотя и они были далеко не на высоте положения. Кн. Львов в роли министра внутренних дел оказался очень слабым администратором, но он, по крайней мере, располагал кадрами земских и городских деятелей, имевших административный опыт, которого не было у наших партийных работников.

С течением времени под влиянием первых опытов управления в среде демократии, как социалистической, так и буржуазной, должна была сформироваться новая психология, лучше приспособленная к правительственной деятельности. Но создание этой психологии только еще начиналось. Поэтому мы предложили эсерам не настаивать пока что на передаче министерства внутренних дел нашему представителю, а вместо этого предложить кн. Львову назначить своим товарищем по этому министерству одного из наших кандидатов. С.-р. в конце концов с этим согласились, а кн. Львов охотно принял наше предложение, в результате которого он назначил товарищем министра внутренних дел рекомендованного нами ему несколько позже втородумца С. Н. Салтыкова.

Вопрос о министерстве иностранных дел вызвал меньше споров, несмотря на очень большую важность этого министерства. Гоц сообщил нам, что левое крыло эсеровской партии – Натансон и другие предлагали требовать назначения на этот пост В. М. Чернова. Сам Чернов от этой кандидатуры отказывался по двум мотивам: во-первых, потому, что он, автор аграрной программы партии соц. – революционеров, считал своим главным делом подготовку земельной реформы; во-вторых, потому, что назначение министром иностранных дел его, социалиста-интернационалиста, должно было вызвать тревогу в тех кругах общества, которые принимали советскую программу борьбы за мир, но сохраняли оппозиционное отношение к общей международной идеологии социалистов.

В самом деле, нам приходилось считаться с тем, что средние классы, шедшие за советской демократией в вопросе о радикальных внутренних реформах, с трудом усваивали демократическую точку зрения в вопросах внешней политики. Именно поэтому правые буржуазные круги отправным пунктом своей кампании против советской демократии брали нашу международную политику, эксплуатируя националистические чувства средних классов, противопоставляя нашей политике политику западных демократий и пробуждая недоверие к патриотическим чувствам социалистов. Чтобы парализовать эту кампанию, было целесообразно дать министерство иностранных дел представителю буржуазных кругов, которые принимали нашу программу борьбы за демократический мир, исходя из соображений чисто национального порядка. Назначение на пост министра иностранных дел представителя буржуазии было полезно и для воздействия на международное общественное мнение: этим подчеркивался общенациональный характер требований, выдвинутых революционной Россией во внешней политике. Социалистическая кампания мира, которую советская демократия вела параллельно в среде социалистов воюющих стран, не могла, конечно, от этого потерять свою силу.

После отставки Милюкова большинство Временного правительства предложило кн. Львову занять пост министра иностранных дел. Львов от этого отказался, и тогда этот пост был предложен Терещенко, который охотно его принял.

Терещенко, происходивший из семьи богатых киевских сахарозаводчиков, был случайной фигурой в политике. Его единственным политическим действием в прошлом было его участие в попытках вместе с группой Гучкова подготовить заговор для устранения от престола Николая II. В члены Временного правительства он попал только благодаря своим личным связям с популярными членами Государственной думы. Он хорошо владел иностранными языками, поддерживал связи с послами союзных держав и обнаруживал большой интерес к иностранной политике. Мы предпочитали для поста министра иностранных дел Некрасова, широко известного члена Государственной думы, очень одаренного и близко связанного с демократией деятеля, который, будучи на крайнем левом фланге кадетской партии, всегда стремился еще при старом режиме поддерживать тесную связь с социалистическими партиями. Но Некрасов не хотел идти в министры иностранных дел, говоря, что к этому делу он не подготовлен. Он усиленно рекомендовал нам согласиться на кандидатуру Терещенко, уверяя, что из несоциалистических министров Терещенко лучше всех отдает себе отчет в необходимости считаться во внешней политике с волей демократии.

Наша делегация последовала этому совету, убедившись, что Терещенко с готовностью принимал на себя осуществление программы внешней политики в том виде, как она была сформулирована в декларации нового правительства. Об этой своей готовности Терещенко заявил и нашей делегации, и представителям прессы. Вместе с тем Терещенко пользовался всяким случаем, чтобы в частных разговорах со мной развивать свои взгляды относительно внешней политики коалиционного правительства.

Я не социалист, говорил он, и к программе внешней политики подхожу со своей, национальной точки зрения. С Милюковым я разошелся потому, что он, не считаясь ни с состоянием страны, ни с настроением армии, хотел вести внешнюю политику, вызывавшую конфликт правительства с теми силами, без которых нельзя управлять страной. В нашей борьбе за общий демократический мир для меня ценно то, что вы говорите солдатам: вот наша программа, мы сделаем все, чтобы она была принята всеми воюющими странами, но пока этого нет и внешний враг грозит нашей стране, мы должны защищать ее всеми силами. Я говорил с союзными послами, с Тома, Бьюкененом и Френсисом. Они вовсе не так враждебно настроены к пересмотру целей войны, как изображал нам Милюков. Главная их забота – это сохранение боеспособности русской армии. Когда союзники убедятся, что этого можно достичь путем соглашения на общедемократической платформе мира, они, вероятно, на это пойдут.

В Германии, говорил Терещенко, завоевательные тенденции гораздо глубже. На мир без аннексий и контрибуций они добровольно не пойдут, они примут такой мир лишь в тот момент, когда им станет ясно, что выиграть войну они не могут. Формула мира без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов вполне может обеспечить национальные интересы России. Россия может обойтись без завоеваний. Интернациональный статут, обеспечивающий пользование проливами всем прибрежным странам, откроет ей выход в Средиземное море. А принцип свободного самоопределения народов будет благоприятствовать России больше, чем Германии, ибо балканские народы, имея свободу выбора, будут гораздо больше стремиться к сближению с Россией, чем с Германией.

Став на эту точку зрения, Терещенко, действительно, лояльно сотрудничал с нами за все время существования первого коалиционного правительства. Он осведомлял нас обо всех своих сношениях с союзными правительствами и не предпринимал ничего, не посоветовавшись с нами. Правда, впоследствии, после июльских дней, когда обстоятельства изменились и влияние демократии ослабело, Терещенко, как и многие другие, переменил тон и стал саботировать дело демократии. Но его пример явился лишь подтверждением той истины, что демократия может вовлекать в свою орбиту чуждые ей элементы, только когда она сильна и только до тех пор, пока она сильна.

По вопросу о портфеле морского министра произошло соревнование между Скобелевым и Керенским.

Скобелев, которого делегация намечала в министры труда, считал, что на этот пост лучше всего назначить рабочего, К. Гвоздева. Сам он предпочитал взять морское министерство, так как с начала революции он имел довольно часто дело с матросскими организациями и теперь надеялся своим влиянием внести порядок в морские части. Наша делегация с этим согласилась. Правительство, со своей стороны, считаясь с популярностью, приобретенной Скобелевым в матросских массах, приняло это предложение и постановило назначить Скобелева морским министром. Но тут впервые Керенский вмешался в переговоры. Он убеждал делегацию и правительство, что для успешной работы в армии необходимо объединение всех военных сил в одном министерстве. Скобелев в конце концов уступил, и военное и морское министерства остались объединенными в руках Керенского.

Надо заметить, что против передачи Скобелеву морского министерства кадетские министры не возражали, хотя это означало увеличение количества министров-социалистов в правительстве. Тем более непонятна была та ожесточенная оппозиция, которую встретило со стороны кадетских министров и Центрального Комитета партии к.-д. наше предложение передать министерство продовольствия социалисту.

На эту должность представители Крестьянского съезда, поддержанные всей нашей делегацией, предложили назначить Пешехонова, который удовлетворял всем требованиям, какие можно было предъявить министру продовольствия. В самом деле, Пешехонов был хорошо знаком с экономическими вопросами, особенно с вопросами крестьянского хозяйства. Он живо интересовался продовольственным делом и мог рассчитывать на полную поддержку крестьянских организаций.

Но Шингарев, бывший министром земледелия и продовольствия и уже вынужденный, по плану правительства, передать министерство земледелия Чернову, отказывался уступить министерство продовольствия Пешехонову и взять, как ему предлагали, министерство финансов. Мотивы, которые он выдвигал, были сначала чисто личного свойства. Он говорил, что принял министерство, когда дело продовольствия было в критическом состоянии. Он успел выправить дело, и результаты организованной им хлебной операции должны были сказаться в ближайшее время. Передавать в такой момент министерство продовольствия в другие руки значило, как говорил Шингарев, лишить его и его сотрудников удовлетворения самим закончить с таким трудом начатое дело.

Пешехонов выражал готовность дать Шингареву время довести до конца начатую им операцию и только после этого сменить его в министерстве. Но и на это Шингарев не соглашался. Когда я в соединенном заседании членов правительства и делегации сказал Шингареву, что после уступки, сделанной Пешехоновым, и он должен пойти навстречу желаниям Крестьянского съезда, он ответил с большим волнением, тоном человека, задетого за больное место: «Нет, этот вопрос имеет для меня принципиальное значение. Я уже уступил Чернову министерство земледелия. Но я не могу признать за социалистами права на монополию всех министерств, соприкасающихся с крестьянством».

Центральный Комитет кадетской партии, осведомленный об этом конфликте, вмешался в дело. Вероятно, кроме мотива, высказанного Шингаревым, Центральный Комитет руководствовался еще и желанием помешать увеличению социалистических мест в правительстве. Во всяком случае, он занял самую непримиримую позицию и грозил в случае смены министра продовольствия отозвать всех членов кадетской партии из правительства. Этот спор чуть не привел к срыву коалиции. Был момент, когда правительство, не добившись уступки ни с той, ни с другой стороны, собиралось прервать переговоры и заявить о своем уходе в отставку. Но как раз в этот момент кадетский Центральный Комитет дал знать, что он снимает свое требование.

Я лично не собирался входить в правительство. При том влиянии, которым я пользовался в Совете, мне надо было все свои силы посвятить работе в нем, чтобы способствовать осуществлению наиболее полного сотрудничества Совета с правительством. На этом основании я отвел свою кандидатуру, и Чхеидзе очень энергично поддерживал меня. Но члены правительства, ocoбенно кн. Львов, Некрасов и Терещенко, настоятельна требовали моего вступления в правительство. Их поддерживали с.-р., а Чернов предупредил делегацию, что он не вступит в правительство, если и я не приму в нем участия. Мне пришлось уступить, и я согласился взять министерство почт и телеграфов после заявления кн. Львова в соединенном заседании правительства и делегации, что от меня правительство не будет требовать участия в ведомственной работе, которую я всецело могу предоставить выбранным мною товарищам министра. Моя правительственная работа должна была выражаться в участии в общеполитических решениях правительства. Все остальное время я мог посвящать работе в Совете.

Комитет Государственной думы не играл в переговорах сколько-нибудь существенной роли. С самого начала он сформулировал три общих принципа, которые он ставил условием соглашения с социалистами: 1) полное доверие Временному правительству, 2) полнота власти и 3) единый фронт с союзниками. Само собой разумеется, что Комитет Думы имел в виду то осуществление этих общих принципов, которое содержалось в программе Центрального Комитета кадетской партии. Но так как политическое руководство буржуазными элементами сосредоточивалось не в руках Комитета Думы, а в руках кадетской партии, то и развитие этой программы, и ее защита выпали на долю кадетской партии.

Принимая это положение, Комитет Государственной думы с тем большей настойчивостью выдвигал требование признания его чисто формальных прав как публично-правового источника власти, от которого новое правительство должно было получить свои полномочия. Обоснование этого права члены Комитета Думы видели в том, что в февральские дни первое правительство революционной России получило свои правомочия от Комитета Думы.

Родзянко, поддержанный видными кадетскими юристами, отстаивал в переговорах с правительством эту юридическую концепцию. Но признание за Комитетом Думы таких прав не только не соответствовало существовавшему в стране соотношению общественных сил, но не оправдывалось и с формально-юридической точки зрения.

В момент февральского переворота 4-я Государственная дума была еще живым государственным органом, который своим участием в образовании нового правительства способствовал общему признанию этого правительства и безболезненному переходу от старого строя к новому. Это была несомненная заслуга 4-й Думы. Но сущность нового строя в том и заключалась, что созданные царским режимом цензовые государственные учреждения, в том числе и третьеиюньская Дума, ipso facto уничтожались. В демократической среде считалось совершенно бесспорным, что Комитет Государственной думы мог продолжать существование лишь в качестве частной организации, выражавшей настроения определенных цензовых элементов. Поэтому социалисты, вошедшие в феврале в состав Комитета Думы, перестали с момента установления нового строя принимать какое бы то ни было участие в деятельности этого Комитета. Тот факт, что в момент апрельского кризиса Исполнительный Комитет единогласно принял предложение участвовать вместе с Комитетом Думы в обсуждении этого кризиса, объяснялся тем, что мы считали желательным обмен мнений между демократией и цензовыми элементами. Но претензии Родзянко и его коллег считать себя в какой-то мере публично-правовым источником власти были, конечно, для нас совершенно неприемлемы. На юбилейном собрании Государственной думы Скобелев выразил общее мнение демократии, когда сказал о 4-й Думе: «Мавр совершил свою работу, мавр может уйти».

Временное правительство по существу этого вопроса не расходилось с нами, но не пожелало сказать это Родзянко в такой брутальной форме. Оно только поставило ему на вид, что коалиционное правительство преемственно исходило из признанного страной первого Временного правительства, которое как государственный орган не прекращало своего существования, а расширяло свой состав и пополняло свою программу. Заняв эту правовую позицию, Временное правительство провело назначение новых министров от своего имени указом Сенату. Но право участия Комитета Думы как органа цензовой буржуазии в образовании коалиции никем не оспаривалось, и потому Временное правительство представило ему список министров, который был им утвержден.

Переговоры между правительством и нашей делегацией закончились 5 мая в 2 часа утра. Коалиционное правительство было образовано в следующем составе:

5 министров-несоциалистов без определенной партийной принадлежности: кн. Г. Е. Львов (мин. – председатель и мин. внутренних дел), М. И. Терещенко (министр иностранных дел), А. И. Коновалов (министр торговли и промышленности), В. Н. Львов (обер-прокурор Св. Синода), И. В. Годнев (государственный контролер).

4 министра, принадлежащих к кадетской партии:

А. И. Шингарев (министр финансов), А. А. Мануилов (министр народного просвещения), кн. Д. И. Шаховской (министр государственного призрения), Н. В. Некрасов (министр путей сообщения).

6 министров-социалистов, делегированных Советом:

А. Ф. Керенский, (военный и морской министр), П. Н. Переверзев (министр юстиции), А. В. Пешехонов (министр продовольствия), В. М. Чернов (министр земледелия), М. И. Скобелев (министр труда), И. Г. Церетели (министр почт и телеграфов).

В тот же день вечером собрался пленум Петроградского Совета, чтобы выслушать доклад об образовании коалиционного правительства.

Общие собрания Петроградского Совета, этого стихийно созданного всесильного парламента революционной демократии, всегда проходили с большим подъемом. Но я не помню более взволнованного, окрыленного надеждой пленума, чем этот, утверждавший мандаты первых представителей Совета в правительстве. Все чувствовали, что открывается новая страница в развитии революции.

В атмосфере общего энтузиазма собрание выслушало сообщение Чхеидзе об образовании коалиционного правительства, программную декларацию новой власти и заявления представителей руководящих фракций Совета – Гоца, Дана и Станкевича. Когда Гоц, изложив условия образования коалиции, указал на присутствующих министров-социалистов и сказал: «Не как пленники буржуазии идут они в правительство, а как представители мощного народного органа, посылающего их занять новую позицию на выдвинутых вперед окопах революции», члены Совета поднялись с мест и устроили министрам-социалистам долгую овацию.

Атмосфера энтузиазма была такова, что большевистские лидеры предпочли воздержаться от выступления. Каменев, записавшийся было в число фракционных ораторов, подошел к эстраде и, махнув рукой, просил Чхеидзе вычеркнуть его из списка ораторов. Роль лидера левой оппозиции пришлось выполнить Троцкому, который как раз накануне вернулся из эмиграции.

В этом первом выступлении Троцкого сказалась разница между его характером и характером Ленина.

Ленин нечасто выступал перед демократической аудиторией, враждебной его взглядам. Но когда ему приходилось это делать, он делал это в резкой и непримиримой форме, идя вразрез общему течению и не стесняясь вызывать самую враждебную реакцию со стороны слушателей. Так это было на собрании с.-д. делегатов Всероссийского совещания, перед которыми он на другой день после своего приезда изложил свои тезисы о социалистической революции и диктатуре.

Троцкий, тоже впервые после приезда излагавший свои взгляды, построил свою речь так, чтобы по возможности избегнуть резкого столкновения с собранием. Ударным пунктом своей речи он сделал не критику коалиции, а приветствие русской революции, указание на ее мировое значение, на сочувствие, вызванное ею в рабочих кругах Европы и Америки. Только после этого начала, встреченного общими аплодисментами, Троцкий отметил, что считает коалиционную политику ошибкой, буржуазным пленением Совета. Но эту критику он формулировал не в резкой, вызывающей форме, а в мягких тонах, в форме дружеских советов, адресованных заблуждающимся единомышленникам. Тем же тоном он высказал надежду, что после этого первого шага будет сделан следующий, второй шаг, который он заранее приветствовал, а именно передача всей власти в руки Совета. Несмотря на эти предосторожности, критика Троцкого была встречена аудиторией очень холодно и прерывалась возгласами: «Это мы слышали от большевиков», «Нам нужна демократия, а не диктатура».

Любопытно отметить, что одну из самых горячих речей в пользу коалиции произнес румынский социалист Раковский, бывший впоследствии, после октябрьского переворота, председателем советского правительства на Украине, а затем послом большевистского правительства во Франции. Раковский производил впечатление импульсивного, несколько поверхностного, но искреннего человека. Он приехал в Россию после своего освобождения из румынской тюрьмы, получив визу под поручительством Стеклова и Суханова. Будучи известен в европейских социалистических кругах как один из левых, он и в Петрограде примыкал к левым течениям, боровшимся против коалиции. Но теперь, поддавшись атмосфере, господствовавшей в собрании, он в большом возбуждении поднялся на эстраду, пожимал нам руки и произнес речь, в которой он восторженно, без всяких оговорок приветствовал образование коалиции. В условиях русской революции, говорил он, участие социалистов в правительстве не есть повторение опытов европейского министериализма: там социалисты являются пленниками буржуазии, а здесь, напротив, буржуазия на поводу у социалистов.

Выступил на этом собрании и анархист Блейхман, который в первые месяцы революции на общих собраниях Совета играл роль какого-то неизбежного комического персонажа. Это был рабочий или ремесленник, с худощавым бритым лицом, с седеющей шевелюрой, говоривший по-русски очень неправильно, но нисколько этим не смущавшийся и настойчиво проповедовавший идеи, почерпнутые из анархических брошюр. Встреченный общим веселым смехом, он осклабился, махнул рукой, как человек, стоящий выше таких насмешек, и сказал: «Смеется хорошо тот, кто смеется последний». Затем он стал доказывать, что всякое правительство есть орудие угнетения народа и что социалисты, идущие в правительство с буржуазией, не настоящие социалисты, а «социалисты в кавычках». И под общий смех собрания он закончил призывом к большевикам стать последовательными в своей борьбе за народ и перейти под знамя единственного подлинно революционного движения – анархизма. Бедный Блейхман! Милюков в своей «Истории», описывая это собрание, изображает его, не представлявшего никакой силы, как «героя послезавтрашнего дня», призванного заменить «героев завтрашнего дня» – большевиков. На самом деле Блейхман кончил очень печально, будучи расстрелян большевиками вскоре после прихода их к власти.

Собрание требовало выступления министров-социалистов, и каждый из нас сказал несколько слов. Чернов высмеивал страхи Троцкого о буржуазном пленении Совета и показывал, что при существующем в революционной России соотношении сил советская демократия, входя в правительство, становится его направляющей и движущей силой. Пешехонов, Скобелев и я напоминали о трудностях, стоявших перед революцией, и указывали, что правительство только в том случае сможет преодолеть их, если вся организованная демократия поддержит его усилия.

Аудитория ежеминутно прерывала наши речи овацией. Каждое наше слово встречалось как весть надежды, и собрание закончилось единодушным голосованием резолюции, предложенной Чхеидзе от имени Исполнительного Комитета.

Резолюция эта выражала одобрение декларации правительства и давала министрам-социалистам мандат представителей Совета в правительстве. Она устанавливала, что делегированные Петроградским Советом министры ответственны перед ним впредь до Всероссийского съезда Советов, и выражала новому правительству полное доверие, призывая демократию оказать этому правительству деятельную поддержку, чтобы обеспечить ему всю полноту власти. Эта резолюция была принята большинством в две тысячи с лишним голосов против двадцати.

Образование коалиционного правительства было встречено в стране общим одобрением. Но на двух крайних флангах, справа и слева, формировалась оппозиция.

Руководимая Милюковым газета «Речь» критиковала программу внешней политики нового правительства, называя ее «бесспорной победой точки зрения Совета». «Будем надеяться, – писал милюковский орган, – что не понадобится больших потрясений в наших отношениях к союзникам, чтобы доказать приверженцам формулы „без аннексий и контрибуций“ ее практическую непригодность».

С другой стороны, Ленин в статье, посвященной образованию коалиционного правительства, писал:

«Мы поможем – в союзе с капиталистами – вывести страну из кризиса, спасти ее от краха, избавить ее от войны – таков реальный смысл вступления в министерство вождей мелкой буржуазии, Черновых и Церетели. Наш ответ: вашей помощи недостаточно. Кризис зашел неизмеримо более далеко, чем вы воображаете. Спасти страну, и притом не одну только нашу страну, в состоянии лишь революционный класс, проводя революционные меры против капитала».

И, злорадно предупреждая нас, что ни революционного энтузиазма в войске, ни энтузиазма пролетарских масс нельзя создать без социалистической революции, Ленин писал:

«Опыт классового сотрудничества с капиталом проводится теперь гражданами Черновыми и Церетели, проводится известными слоями мелкой буржуазии в новом, громадном, всероссийском общегосударственном масштабе. Тем полезнее будут уроки для народа, когда он – а это будет, по всей видимости, скоро – убедится в несостоятельности и безнадежности такого сотрудничества» (Правда. 1917. 6 мая).

Отмечу, наконец, характерный отклик на образование коалиционного правительства со стороны такого глубоко враждебного демократии, но искреннего и впечатлительного представителя правых кругов, как Шульгин. Вся печать, вплоть до ленинской «Правды», цитировала отрывки из его речи, сказанной на частном совещании членов Государственной думы.

«Если социалистическая демократия, – говорил Шульгин, – берется за руль государственного корабля для того, чтобы спасти Россию, я хотел бы, чтобы она знала, что у нее не два врага, как всегда твердится: один на фронте, а другой в тылу, буржуазия. Я хотел бы, чтобы она знала, что если действительно она берется за спасение России, то буржуазия ей удара в спину не нанесет. Я был всегда по воспитанию, по всем своим склонностям, по унаследованным традициям монархистом. Я считаю, что для России республика есть какой-то сон. Но сейчас мы имеем фактически республиканское правительство. И я говорю, что, если это республиканское правительство спасет Россию, я стану республиканцем».

И, обращаясь к советской демократии, Шульгин восклицал:

«Мы предпочитаем быть нищими, но нищими в своей стране. Если вы можете нам сохранить эту страну и спасти ее, раздевайте нас, мы об этом плакать не будем».

Таково было настроение различных слоев в стране в момент, когда коалиционное правительство начинало свою работу.



<< Назад   Вперёд>>   Просмотров: 2514


Ударная сила все серии

Автомобили в погонах
Наша кнопка:
Все права на публикуемые графические и текстовые материалы принадлежат их владельцам.
e-mail: chapaev.site[волкодав]gmail.com
Rambler's Top100
X